— Сомнение, — произнес Розенфельд. — Наше судопроизводство на самом деле основано не на букве закона и даже не на поиске справедливости, а на сомнении.
Гриффит набрал на вилку салат и с сомнением на него посмотрел. Подумав, отправил вилку в рот, прожевал, и лицо его прояснилось: вкусно.
— Сомнение? — с сомнением произнес Сильверберг. — Я всегда думал…
— Послушай, — перебил Розенфельд. — В законе прямо сказано, что сомнение трактуется в пользу подсудимого. Адвокаты пользуются этим на всю катушку.
— Да, но есть случаи, когда сомнения отсутствуют!
— Нет таких случаев, — отрезал Розенфельд. — Иначе не пришлось бы отказываться от смертной казни. Если у судьи нет никаких сомнений при вынесении приговора — это плохой судья. Другое дело, что свои сомнения — а они есть всегда — мы очень часто подавляем, и обычно нам это удается. Иначе трудно было бы жить — сомневались бы мы во всем, что видим, слышим, чувствуем. Зрение часто обманывает, слух — еще чаще, о чувствах, ощущениях и не говорю.
— Наблюдение… — сообразил Сильверберг.
— Именно! Мы наблюдаем окружающий мир, но это обоюдный процесс: мир в то же время наблюдает за нами. Тысячами глаз, множеством чьих-то поступков. Что-то такое люди всегда ощущали, отсюда — астрология. Звезды, планеты наблюдают за нами, и в результате мы становимся такими, какими, возможно, не стали бы, будь вселенная пуста и беззвездна.
— Я думал, ты терпеть не можешь астрологию! — воскликнул Сильверберг.
— Мне не нравятся интерпретации, Стив. Но в основе астрологии, как и в основе моего экспертного заключения, лежит простая вещь: мы наблюдаем, нас наблюдают, и в результате мир меняется ощутимым образом, который трудно, а чаще невозможно понять, поскольку все безумно сложно. Так же сложно, как сложны квантовые уравнения для взаимодействия триллионов частиц. Наблюдение — квантовый процесс, но мы это понимаем только тогда, когда описываем взаимодействие фотона с электроном или атомом. Мы понимаем то, что можем описать, и описываем то, что можем понять. А дальше начинаются сомнения. Почему Рихтер все-таки решил представить суду мое экспертное заключение, а не оставил его в компьютере? Он начал сомневаться, а Рихтер честный человек и не счел возможным держать сомнения при себе. Почему судья вынес оправдательный вердикт?
— Да, — промычал Гриффит, доедая салат. — Почему? Я был уверен, что он…
— Были уверены? — перебил Розенфельд. — То есть не сомневались?
Гриффит поднял взгляд от тарелки. Подумал.
— Я надеялся… — пробормотал он.
— То есть сомневались, — подхватил Розенфельд. — Надежда — результат сомнения. Надежда умирает последней, потому что всегда есть место сомнению. Всегда. Таков процесс наблюдения, в основе которого лежит квантовый принцип неопределенности. Выбор. То есть сомнение. Я всего лишь заставил инспектора и судью усомниться. А сомнение — и это прописано в законе…
— Трактуется в пользу обвиняемого! — дуэтом произнесли Гриффит и Сильверберг.
Розенфельд промолчал, и у Сильверберга возникли смутные сомнения, суть которых он пока не понимал, но предполагал, что друг сказал не все. То ли не все, что думал. То ли не все, что хотел. Настаивать Сильверберг не стал — он сомневался в том, что нужно говорить о своих сомнениях именно сейчас.
Розенфельд усмехнулся.
Гриффит встал и пошел к стойке — расплачиваться.
— Он понаблюдал за нами, — сказал Розенфельд, — и засомневался, будет ли кто-то из нас платить за всех. Причем, обрати внимание: если бы я не ощутил, что он за мной наблюдает, я бы заплатил, ты меня знаешь. Но тут меня взяли сомнения.
— Странно, меня тоже, — пробормотал Сильверберг. — Запутал ты нас обоих с твоим парадоксом наблюдателя.
— Я не сказал — парадокс, — буркнул Розенфельд. — Я говорил: проблема. Разные вещи.
— Я, пожалуй, поеду, — сказал Гриффит, вернувшись. — Пятая эсэмэс от Леонсии, она…
Он не закончил фразу, поэтому у Розенфельда не оказалось возможности перебить Гриффита, и он предпочел промолчать.
— Спасибо за все, — с чувством произнес Гриффит. — Я ничего не понял из ваших рассуждений, но судью вы заставили усомниться. Спасибо вам!
К удивлению Сильверберга, Розенфельд и теперь промолчал.
Когда Гриффит пожал руку Сильвербергу, с сомнением посмотрел на Розенфельда, предпочел обойтись без рукопожатия и направился к двери, эксперт произнес вслед:
— Вы были лучшим нападающим в «Орландо пауэрс», верно, Лайон?
Гриффита будто толкнули в спину. Замер он лишь на мгновение, но от Сильверберга это не ускользнуло. Гриффит вышел, и дверь, как обычно, сначала хлопнула, а потом уныло заскрипела.