— Даже на Библии поклясться не сможет, — пробормотал Сильверберг.
Виски он все-таки допил.
2016
Песчинка
— Земную жизнь пройдя до половины, он очутился в сумрачном лесу, — произнес Розенфельд, глядя в окно, где перед входом в кафе профессор Берг раскрыл зонт, будто парашют, и боролся с ветром, а струи дождя поливали его макушку.
— Ты о чем? — спросил инспектор Сильверберг, проследив за взглядом друга.
— Что? — вздрогнул Розенфельд. — А… Цитата. То есть почти.
— Берг, — сказал инспектор, потянувшись за кружкой пива, — скоро отпразднует свое семидесятипятилетие. Ты об этом подумал?
Ветер вырвал, наконец, зонт с поломанными уже спицами из руки профессора и потащил по улице. Похоже, только тогда Берг понял, в какой реальности находится, и, подняв воротник, прикрывая руками мокрую лысину, побежал к машине, припаркованной под знаком «Стоянка запрещена».
— Три четверти века, — задумчиво произнес Розенфельд. — Думаешь, это имеет отношение к смерти Штемлера?
— Нет, конечно, — удивился Сильверберг. — Так же, как Данте не имеет отношения к профессору Бергу. Твоя ассоциация ничем не лучше моей.
— Да. Только моя ассоциация относилась к Штемлеру, хотя смотрел я на Берга. А твой трюизм — к Бергу, хотя думал ты о Штемлере.
— Меня поражает, — сказал Сильверберг, — твоя способность читать мысли, хотя ты этого не умеешь.
— Парадокс, — усмехнулся Розенфельд. — Но ты действительно думал о мертвом Штемлере, а не о живом Берге.
— Я подумал, — сказал Сильверберг минуту спустя, — что Штемлеру через месяц исполнилось бы семьдесят. И жизнь его прошла. Полжизни назад, в семьдесят третьем, он приехал в Штаты из России…
— Из Советского Союза, — механически поправил Розенфельд.
— В Советском Союзе не было России? — усмехнулся Сильверберг. — Москва — не Россия? Не будем спорить о деталях. Приехал — с женой и желанием стать здесь физиком.
— Он и там был физиком. — Розенфельд не мог обойтись без поправок.
— Там — не здесь. Здесь он полжизни назад действительно оказался будто в темном лесу. Как Данте. Ничего в этой жизни не понимал, все казалось ему странным, темным, непривычным. Он стал тем, кем хотел. Доктор. Профессор. Занимался самыми темными местами в физике. Кванты, частицы. И умер за неделю до семидесятилетия — легко и безболезненно: от остановки сердца. Как сказала бы моя мама, упокой Господь ее душу: «он умер, как святой». Я бы тоже хотел, когда придет мое время…
— Да-да, — нетерпеливо прервал друга Розенфельд, не выносивший высоких оборотов в обыденной речи. «Мы не в церкви», — возможно, хотел он сказать, но ограничился констатацией: — Думал ты о Штемлере сейчас не поэтому, верно? Тебе нужно решить: отправлять ли тело профессора на аутопсию.
— Бедная миссис Штемлер… — вздохнул Сильверберг. — Ей и так нелегко, зачем осложнять ей жизнь? Врач в госпитале святого Патрика, куда профессора привезли на «скорой», выдал заключение о смерти: остановка сердца в результате острой сердечной недостаточности. Семейный врач диагноз подтвердил. Штемлер страдал ишемической болезнью. Сердце могло сдать в любую минуту. Я бы и не знал об этом, если бы не заявление Браннера. Это физик, он был у профессора постдоком. И теперь очевидный случай становится предметом полицейского рассмотрения. Не скажу — расследования, потому что расследовать там нечего, коту ясно.
— Откажи в просьбе, в чем проблема? — пожал плечами Розенфельд.
— Я отказал бы, поскольку Браннер всего лишь коллега, человек, можно сказать, посторонний. Но к заявлению приложена приписка миссис Штемлер. Отказать вдове гораздо труднее. Но тебе-то что до всего этого?
— Закажи мне научную экспертизу! Если не закажешь, у меня не будет повода расспрашивать сотрудников профессора о деталях эксперимента, который меня очень интересует.
— Не хочу говорить об этом! Допивай кофе, а мне надо работать.
— Так ты закажешь экспертизу?
Сильверберг бросил на эксперта возмущенный взгляд и вышел из кафе, попытавшись хлопнуть дверью. Дверь закрылась медленно, с обычным достоинством и печальным вздохом.
— Ты читал заключение Шелдона? — спросил Сильверберг, войдя без стука в закуток Розенфельда и наступив другу на ногу, вытянутую в сторону двери.
— Черт, — рассеянно отозвался Розенфельд, читая с экрана текст на языке, которого Сильверберг не знал. — Ты можешь входить не так стремительно?
Сильверберг уселся на единственный стул, стоявший у стены рядом с компьютерным столиком. Розенфельд ногу убрал, и Сильверберг вытянул свои, упершись подошвами в противоположную стену.