— Да-да, — на этот раз более напористым оказался Розенфельд. Слушать лекцию у него не было времени. — Но как песчинка попала в кровь?
— Понятия не имею, — буркнул патологоанатом.
— Укол? Следов на теле ты не обнаружили, знаю, у тебя написано. Но, в принципе…
— Гипотез не измышляю. Факт я предъявил, разбирайтесь.
— Но медицину ты знаешь лучше, чем я.
— Не спорю.
— Можешь неофициально…
— И конфиденциально?
— Да. И конфиденциально высказать свое мнение.
— Могу. Мое мнение: понятия не имею, каким образом песчинка — назовем ее так — оказалась в кровотоке. Кстати, песчинка могла попасть, не спрашивай как, в любую из больших вен, кровоток за секунды притащил ее в сердце, где песчинка застряла, что стало причиной смерти.
— А в те секунды, когда песчинка еще находилась в вене, профессор мог почувствовать себя плохо?
— Не думаю. В любом случае он не смог бы ничего предпринять, даже потянуться к телефону не успел бы.
— Понятно… — протянул Розенфельд.
— Тебе понятно? — удивился Шелдон. — Завидую!
— Нет, я хотел сказать…
— Понимаю, что ты хотел сказать, — вздохнул патологоанатом. — Хочешь знать мое совсем приватное мнение, с которым я, конечно, не согласен, будучи материалистом, атеистом и отнюдь не мистиком? Так вот: то, что произошло с профессором, можно было бы назвать чудом, если бы я хоть на мгновение поверил, что сверхъестественные явления происходят в реальности. Считай, что я этого не говорил.
После короткой паузы, в течение которой Розенфельд обдумывал странную фразу, патологоанатом сказал со вздохом: «Не завидую тебе» и отключил связь.
Розенфельд закончил читать «русскую» статью Штемлера, опубликованную за полгода до отъезда молодого физика из Советского Союза, и принялся за другую: первую, опубликованную будущим профессором после того, как он начал работать нештатным преподавателем в Северо-Западном университете — похоже, единственном, где в начале семидесятых годов прошлого века устраивались бывшие советские научные работники. «Русская» статья, насколько понял Розенфельд, изучавший язык самостоятельно и не считавший свои познания достаточными, была посвящена популярной в те годы проблеме квантовой симметрии SU (2). Первая американская работа оказалась совсем на другую тему: о проблеме наблюдателя в квантовой физике. Проблема квантовых наблюдений, похоже, занимала Штемлера всю вторую половину жизни.
Список работ, опубликованных Штемлером, был длинен, а большая часть названий — непонятна, хотя Розенфельд и считал себя если не знатоком, то, во всяком случае, и не полным профаном в квантовой физике. Прочитав — точнее, пробежав по диагонали, как муха по стене, — две статьи тридцатипятилетней давности, Розенфельд обратился к последней, опубликованной три месяца назад в журнале «Физикал ревю леттерз». Статья называлась «Квантовая телепортация запутанных многоатомных систем в применении к физическому принципу Тегмарка в рамках четырехуровневой многомировой интерпретации: теоретическое рассмотрение и инфинитный анализ».
Обычная история: каждое слово в названии было понятно, но, сложенные в цепочку, они создавали непонятную конструкцию, не рассыпавшуюся только по причине внутренней логики, тоже, в свою очередь, невидимой для постороннего глаза.
О Штемлере Розенфельд слышал и раньше — не мог не слышать: профессор время от времени выступал на канале CNN в вечерней программе новостей, в самом конце, когда ведущие позволяли кому-нибудь из ученых, считавшихся ведущими в своей области науки, сказать на камеру пару слов (не больше сорока секунд, а то телезритель заскучает и переключит канал!) о последних сенсационных разработках. Слово «сенсация», насколько помнил Розенфельд, было Штемлеру ненавистно, а ведущие это слово обожали и произносили с удовольствием, переходившим в экстаз, что вызывало у профессора нервную улыбку, переходившую в тик.
О чем рассказывал (за полминуты!) Штемлер в последней передаче, Розенфельд не помнил, дату посмотрел в программе (шесть недель назад) и собрался было забраться в архив CNN, но усилием воли заставил себя вернуться к статье, в названии которой ему привиделось некое противоречие. Штемлер был экспериментатором — выступая по телевидению, всегда рассказывал о проведенных опытах, о результатах и (в ответ на стандартный вопрос ведущих) о том, как результаты тончайших квантовых экспериментов станет возможно (желательно, в ближайшем будущем) использовать в промышленности и повседневной жизни. В каждой передаче ведущий произносил одну и ту же фразу — видимо, чтобы вызвать у телезрителя просчитанную эмоцию, постоянную, как выделение слюны у собак Павлова при яркой вспышке лампы. «Все знают, — радостно сообщал ведущий, — что, если бы не наша лунная программа, о которой в те годы говорили, что она никому не нужна, кроме политиков, так вот, если бы не полеты «Аполлонов», на кухне у каждой хозяйки не было бы тефлоновых сковородок! Полет на Луну — и тефлон в кухне! А ваши эксперименты, профессор, позволят ли они…» — «Конечно, — отвечал Штемлер и принимался объяснять, какие замечательные блага ожидают в ближайшие годы простого налогоплательщика, но успевал произнести ровно два с половиной слова, поскольку на третьем ведущий перебивал гостя и с сожалением сообщал, что время передачи подошло к концу, и о великолепных успехах современной физики мы узнаем в одной из ближайших программ, спасибо, профессор, всего вам хорошего и всяческих успехов в вашей таинственной науке. Перед тем, как появлялась заставка, Штемлер успевал договорить третье слово в начатом предложении, но зритель не успевал услышать, потому что музыка встревала чуть раньше, чем появлялась картинка.