— Ага, — сказал Розенфельд.
— Она угостила меня пирогом, и я не отказался.
— «Еще не стерлись башмаки, в которых мужа в землю положила…»
— Что ты хочешь сказать?
— Ничего, — вздохнул Розенфельд. — Наверно, женщинам нужно как-то отвлекаться от печальных мыслей. Пирог, например, испечь…
— Не знаю. Если хочешь, вечером спрошу у Мэгги, как она будет переживать, если я умру при исполнении служебных обязанностей.
— Пирог не подгорел?
— Нет. Тебя пирог интересует или…
— В том числе.
— В общем, все было как всегда. Она позвала мужа, тот на протяжении многих лет отвечал «Сейчас, милая». Миссис Штемлер разлила чай по чашкам, положила на тарелочки пирог и позвала мужа еще раз, немного уже обеспокоенная молчанием. Ответа не было. Она постучала. Потом дернула за ручку — заперто. Крикнула. Подергала. Несколько раз позвонила мужу на мобильный. Звонки она слышала. И впала в панику.
— Представляю, — буркнул Розенфельд. — Поскольку смерть выглядела естественной и подозрений не вызвала, то следственные действия не предпринимались: осмотр места, снятие улик, отпечатков пальцев…
— Сразу — нет, — признал Сильверберг. — Только после заключения Тома. Пока мы с миссис Штемлер беседовали, криминалисты поработали в кабинете профессора. Ничего, что могло бы вызвать подозрение. Отпечатки пальцев только самого Штемлера и его жены. Окна — их там два — закрыты на задвижки, причем, сверху и снизу, открыть и затем закрыть створки снаружи невозможно. Дверь в кабинет одна. Так что…
— Можно подумать, — сказал Розенфельд, — если бы ты доказал, что комната не была закрыта, это что-то изменило бы в выводе. Кто бы там ни был, как он — или она — мог запустить песчинку в кровь Штемлера, если следов укола Том не обнаружил? И еще: я не получил результатов химического анализа песчинки.
— И не получишь, — буркнул Сильверберг. — Их нет.
— Когда будут? Может, поторопить Беренстайна?
— Поторопи, — согласился инспектор. — Потом расскажешь, что тебе ответят.
— А что… — начал Розенфельд, но Сильверберг быстро сказал: «Извини, ко мне пришли» и отключил связь.
«Мое предчувствие меня не обмануло», — вспомнил Розенфельд неизвестно когда и при каких обстоятельствах услышанную фразу (ему даже показалось, что кто-то ее пел, но ручаться он не стал бы). Набирая номер химической лаборатории, Розенфельд приготовился услышать обычное: «Работаем, но ты же знаешь, как мы завалены…» Вместо этого раздраженный голос Беренстайна сказал, едва Розенфельд сообщил о причине звонка:
— Я уже подал рапорт о плохом качестве хранения вещдоков.
— Прости, не понял.
— В описании речь идет о «предмете предположительно силиконового состава, неправильной формы, размер меньше миллиметра».
— Да, именно…
— Так вот, Шелдон аккуратно, по его словам, медицинским пинцетом перенес предмет в кювету и запечатал.
— Обычная процедура.
— Кювета была пуста, когда ее вскрыли в лаборатории.
— То есть? Песчинка очень маленькая… Может…
— Не может, — отрезал Беренстайн. — Мы работаем и с более мелкими препаратами. Кусочки кожи из-под ногтей жертвы или подозреваемого, там встречаются десятые доли миллиметра. Можешь мне поверить — кювета была пуста.
Розенфельд помолчал, перебирая варианты.
— Как ты это объясняешь? — спросил он наконец.
— Том был неаккуратен, как еще?
— Сам он, конечно, утверждает обратное?
— А как по-твоему? Все, мол, сделал по правилам.
— В результате — препарата нет.
— К сожалению. Так что ничем помочь не могу.
— Спасибо, — рассеянно произнес Розенфельд, уже отключив связь.
В университете Розенфельд знал каждый закуток, бывал здесь много раз, не только по работе, гораздо чаще — послушать интересную лекцию или поговорить о природе вещей, как это делал в свое время Тит Лукреций Кар, с той разницей, что свои заключения римлянин изложил в трактате, пережившем века, а Розенфельд хранил полученные знания в системе файлов, становившейся со временем все более разветвленной и менее пригодной для использования.
Был предвечерний час, студенты дневного отделения успели разбежаться, студенты, приезжавшие на вечерние лекции, еще не успели собраться, в коридорах было пусто. Розенфельд любил это время — преподаватели расслаблены, на вопросы отвечали рассеянно и потому чаще попадали в логические ловушки, устраивать которые Розенфельд был мастер. Угодив в расставленную ловушку, иной профессор и сам задумывался над вопросом, обычно проходившим мимо его внимания. Тогда он принимал Розенфельда всерьез, и начинался разговор о мироздании, физике, человеческой природе, психологии, устройстве мозга… Время забывалось, на часы не смотрели, на звонки не отвечали, расходились, бывало, за полночь, а однажды Розенфельд просидел с доктором Вингейтом до утра, разбираясь в квантовой природе сознания, и, когда вышли из кабинета в залитый лучами недавно взошедшего солнца коридор, Вингейт сказал с недоумением: