— Что-то не так. Почему-то солнце заходит на этой стороне, там же восток!
Хорошо посидели, да.
За дверью с номером «372» слышны были два голоса — мужской и женский. Розенфельд, уже поднявший руку, чтобы постучать, замер, пытаясь понять, чьи голоса он слышит. Если профессор Гуан Вей говорил со своей аспиранткой Магдой Зив, стучать было можно и даже нужно, а если там другая женщина… Голос был не знаком, и эксперт опустил руку. Отойти от двери он, впрочем, не успел — она распахнулась, и на пороге появились двое: женщина лет шестидесяти, в темно-синем брючном костюме, с изящной черной сумкой через плечо, в огромных очках с сильными стеклами, из-за которых лицо выглядело будто состоявшим из двух частей, и мужчина, следовавший за ней с угрюмым видом человека, пытавшегося доказать теорему Ферма и потерпевшего сокрушительное поражение. Мужчине было лет тридцать, и одет он был настолько стандартно, что ни на какой детали его темного костюма невозможно было зацепиться взглядом.
Профессор Гуан — Розенфельд успел разглядеть — сидел за столом, сложив руки на груди и рассматривая что-то на потолке.
— Извините, — пробормотал Розенфельд, шагнув назад.
Женщина прошла мимо, не подняв взгляда, а мужчина остановился, внимательно посмотрел на Розенфельда и поспешил за женщиной, удалявшейся по коридору. Догнал, пошел рядом и, как показалось Розенфельду, в чем-то пытался оправдаться, прижимая к сердцу левую руку, а правой поддерживая спутницу под локоть. Они дошли до пересечения коридоров и скрылись за углом.
— Можно? — спросил Розенфельд в открытую дверь.
— Да, — сказал профессор Гуан, не отрывая взгляда от невидимой трещины в потолке, сквозь которую, видимо, светили далекие звезды, или можно было разглядеть какой-нибудь из скрытых параметров квантовой физики.
Розенфельд вошел, закрыл дверь и сел у стола напротив профессора, опустившего, наконец, взгляд и узнавшего гостя.
— Добрый день, мистер Розенфельд, — приветливо сказал профессор. — Рад вашему посещению. Чай, кофе, сок?
— Спасибо, — сказал Розенфельд. — Возможно, позже.
Намек на то, что разговор может оказаться долгим, профессор, конечно, понял и принял официальную позу: прямая спина, ладони на столе, вопросительный взгляд, ничего не выражавшая улыбка крепко сжатыми губами.
Молчание. Если посетитель пришел, чтобы задать вопрос, пусть спрашивает.
— Мои соболезнования по случаю смерти профессора Штемлера, — сказал Розенфельд.
Гуан кивнул — соболезнование было принято.
— Я прочитал кое-какие статьи профессора, — сообщил Розенфельд. — Слышал кое-какие его выступления по телевидению. Видел месяца два назад вашу с профессором дискуссию на семинаре о бесконтактных квантовых наблюдениях.
В ответ на вопросительный взгляд Розенфельд объяснил:
— Нужна была консультация доктора Закревски по одной из экспертиз, которую я тогда проводил. Мне сказали, что доктор на семинаре, вот я и пошел, чтобы он не успел от меня убежать.
— Марек любит убегать. — Неожиданно с лица профессора Гуана исчезло официальное выражение, он заразительно рассмеялся, заложил руки за голову и превратился в доброго старичка, готового посудачить о коллеге, а заодно обсудить — если собеседник готов — насущные проблемы мироздания. — Удалось вам его заарканить? Это редко у кого получается. Студенты таскаются за ним неделями, надеясь на пятиминутный разговор.
— Мы говорили часа три, — сообщил Розенфельд.
— Со мной столько не получится, — закивал профессор, став похожим на китайского болванчика. Впечатление быстро исчезло, но в памяти осталось: теперь Гуан будет всегда ассоциироваться у Розенфельда с фарфоровой игрушкой, которую он разбил много лет назад, пытаясь отделить голову от туловища. Постоянно качавшаяся голова с выпученными глазами наводила на него необъяснимый ужас. Когда голова разбилась, ужас закончился.
— У меня через полчаса лекция на вечернем факультете.
— Собственно, — сказал Розенфельд, — я только хочу понять: квантовая магия — красивый термин, или действительно в этом есть что-то магическое, несовместимое с законами физики?