— Поскольку, — продолжал Дарси без паузы и какого бы то ни было изменения в интонации, — мне неизвестно, что именно может интересовать полицию, я попросил бы вас задавать вопросы, на которые я постараюсь дать, по мере возможности, исчерпывающие ответы.
— Вы сегодня один? — последовал вопрос, от которого Дарси почему-то вздрогнул, будто его спросили о чем-то непотребном, бросил на Розенфельда короткий взгляд, означавший что-то вроде «А это какое имеет отношение к делу?», но ответил так же равнодушно:
— В связи с обстоятельствами эксперименты прерваны на неопределенный срок, и сотрудники занимаются деятельностью, не связанной с обязательным присутствием в лаборатории.
Он так и будет изъясняться в канцелярском стиле? Розенфельд придумал вопрос, который наверняка вывел бы Дарси из равновесия и, возможно, заставил бы даже взорваться, но отложил эмоциональную часть разговора на потом.
Вести беседу в канцелярском стиле Розенфельд умел не хуже Дарси.
— Впоследствии, — заявил он, — я бы хотел побеседовать с каждым сотрудником. Вместе или отдельно — неважно.
Дарси пожал плечами, показывая, что не в его компетенции что-то разрешать или запрещать сотрудникам лаборатории, оставшимся без руководителя.
— Могу я посмотреть лабораторный журнал? — поинтересовался Розенфельд. — Я имею в виду записи экспериментов, проводившихся в дни, предшествовавшие смерти профессора, а также непосредственно в день его смерти. В том числе вечером семнадцатого, когда…
Розенфельд не закончил фразу, давая возможность Дарси сопоставить даты и времена. Розенфельд с удовлетворением отметил, что в голосе физика, наконец, прозвучала хоть какая-то эмоция. В данном случае — определенная нотка ехидства.
— Разумеется, можете. Боюсь, однако, что без объяснений записи окажутся непонятны.
— Разумеется, — подхватил Розенфельд. — Тогда я задам вам вопросы, хорошо?
Обескураженный тем, что полицейский эксперт не проявил интереса к сложнейшей аппаратуре, не восхитился инженерной мыслью, не провел ладонью по длинной, через всю комнату, замотанной в блестящую фольгу, трубе интерферометра Зее-Цандера, Дарси прошел в дальний от двери угол, где стояли в ряд пять мониторов с погасшими экранами и бессистемно сгрудились несколько кресел. Дарси выбрал одно, Розенфельд придвинул другое, уселись. Дарси коснулся мышки, экраны засветились, на каждом оказалась своя группа цифр, математических значков, графиков, гистограмм, рисунков, сделанных будто рукой ребенка, и текстов, которые Розенфельд не стал читать, чтобы не портить свое самоощущение выпускника Йеля.
Разобраться в датах оказалось, впрочем, нетрудно. Дарси был готов вмешаться, как пилот-инструктор, наблюдавший с заднего сиденья за самостоятельным вылетом курсанта и готовый при первой же ошибке перехватить управление.
Семнадцатое. Девятнадцать тридцать восемь. Включение установки 4-в. Тестовые проверки. Двадцать двенадцать. Эксперимент 221/5 (пятая серия). Параметры интерферометра…
Числа. Много. Каждый эксперимент продолжался от трех до семи минут, начинался вводными данными и заканчивался результатом — то есть числом. Розенфельд спиной чувствовал, как сидевший позади Дарси ухмылялся в усы и думал что-то свое о тупых полицейских, пытающихся самостоятельно разобраться в физике. Эксперт, ага! Ты сначала поработай тут, вникни во все детали, научись понимать профессора (вечная ему память) с полуслова, подискутируй с ним до полуночи, а то и до рассвета, сконструируй один интерферометр, второй, десятый… получи несколько сотен ни о чем не говорящих результатов, а потом, вдруг, когда думаешь, что больше ничего не получится, все начинает идти как по маслу…
— Вот это, — сказал Розенфельд, промотав данные и остановив на месте, которое вроде бы ничем не отличалось от всего остального. — Результаты за день находятся, как я вижу, в пределах двух сигма от стандартного контрольного теста. А здесь выброс. Не очень большой, вряд ли даже до трех сигма дотянет. Но все-таки. Почему? Видите время? Двадцать часов восемь минут.
Дарси произнес вялым голосом, но Розенфельд был уверен, что физик проникся к гостю уважением — голос звучал с легкой интонацией удивления:
— Все тесты обнаруживали скрытый предмет с обычной для этой серии вероятностью сорок три процента. В двадцать ноль восемь вероятность оказалась пятьдесят восемь процентов. Тест повторили трижды, но вероятность вновь опустилась до значений от сорока до сорока пяти процентов.
— То есть результат двести пятьдесят один дробь пять был просто статистическим выбросом? — уточнил Розенфельд.