— Очень небольшой, насколько помню. Полторы угловой минуты.
— Небольшой! От аппарата до кабинета профессора в его квартире почти два километра. Какой пространственный разброс получается при таком расстоянии и таком угле рассеяния? Полтора метра! А толщина артерии? Доля миллиметра, инспектор!
— Я не инспектор, — буркнул Розенфельд, — полицейский эксперт по вопросам, связанным с естественными науками.
— Простите… А что, — неожиданно заинтересовался Браннер, — в полиции есть такие эксперты? И по гуманитарным наукам тоже?
— По гуманитарным были всегда, — улыбнулся Розенфельд. — Просто называются они иначе. Полицейские психологи, психиатры, социологи… Если возникала необходимость в научных экспертизах, полиция обращалась к специалистам. Сейчас мы тоже так делаем, но предварительно проводим собственные исследования, благо сейчас в полиции немало выпускников Гарварда, Йеля, Принстона…
— А вы…
— Йель.
— Вот как! — Браннер теперь смотрел на Розенфельда не то чтобы другим взглядом, но скорее с другими чувствами.
— Вернемся к нашим баранам, — поспешно сказал Розенфельд. — Вы подозревали, что смерть профессора могла быть вызвана попыткой квантового самоубийства. Но тут минимум две нестыковки. Невозможно провести телепортацию с такой ювелирной точностью. И второе. В регистрационных данных об экспериментах нет указаний на проведение чего-то подобного в тот вечер.
— Послушайте! — в голосе Браннера звучала безумная усталость. — Все, что вы сказали, верно. Но я говорил, что это не один эксперимент, это связанная система экспериментов, каждый из которых предсказуем, но когда они проводятся в комплексе, одновременно или в разных сочетаниях… Мы действуем методом проб и ошибок, и общий результат непредсказуем. Профессор был здоров… ну, относительно, с сердцем у него проблемы были… И вдруг… Я бы до конца жизни… Мы бы не смогли продолжать опыты в прежнем режиме… Поэтому я… Я был почти уверен, что вскрытие не обнаружит ничего… А песчинка в артерии… Невозможно!
Слово выплеснулось как вопль.
— Вы, — мягко произнес Розенфельд, — в экспериментах по телепортации использовали атомы серебра и кремния, верно? Это записано в журнале.
Браннер кивнул.
— Максимальное число атомов в одной запутанной квантовой системе, что вам до сих пор удалось отправить на расстояние в триста сорок метров — это соседнее университетское здание, — достигает пятисот.
— Пятьсот двенадцать атомов серебра и четыреста восемьдесят девять атомов кремния, — механически поправил Браннер.
— Да, — согласился Розенфельд. — И это много меньше числа атомов в «песчинке». Все телепортированные объекты были запутанными квантовыми системами, а «песчинка» — объект классический.
— Химический состав этой… песчинки… известен?
— Нет, и это еще один невероятный факт в этом невероятном деле. Патологоанатом по всем правилам, а правила очень жесткие, поверьте, поместил песчинку в кювету для дальнейшего исследования. Однако, когда кювету доставили в химическую лабораторию, она…
Розенфельд сделал паузу и, внимательно следя за лицом Браннера, закончил:
— Она была пуста.
На лице Браннера не отразилось ничего.
— Ну да, — сказал он, помолчав. — Значит, действительно: самоубийство. Я даже предположить не мог…
— То есть факт исчезновения песчинки вас не удивил?
— Нет. После телепортации объект быстро распадается на атомы, происходит декогеренция. Время распада… точнее, время декогеренции запутанной системы зависит от количества запутанных атомов… Там сложная зависимость, но в первом приближении — чем больше атомов, тем больше время декогеренции. Сотня атомов распадается за тысячную долю секунды. А если атомов миллионы… или миллиарды… это уже почти классический объект, и время декогеренции мы даже не пытались рассчитывать… это могут быть минуты… десять минут… двадцать…
— То есть пока кювету доставляли в лабораторию…
— Да.
— Почему, — задал последний вопрос Розенфельд, — ничего этого нет в базе данных лабораторного компьютера?
Браннер поморщился.
— Только, пожалуйста, не делайте конспирологических выводов, офицер! Я уже объяснил — все эксперименты в системе проводятся независимо и тщательно документируются, вы это видели.
— Видел, — кивнул Розенфельд. — И объяснения слышал. Но песчинка попала в артерию на расстоянии…
— Да! Да! — выкрикнул Браннер и вскочил на ноги, он больше не мог сидеть, ему требовалось движение, он хотел уйти, но и закончить неприятный разговор какой-нибудь завершающей и убеждающей фразой хотел тоже. — Я же сказал: результат комплексного эксперимента непредсказуем.