Голова была пустая, но тяжелая. А когда появятся мысли, голова станет легкой — парадокс, который Розенфельду тоже нравился, хотя объяснить эту особенность он не пытался. Есть состояния, которые просто существуют и не нуждаются в объяснениях, как не нужно самому себе объяснять, почему, проснувшись утром, сначала варишь и выпиваешь чашку крепкого кофе, а потом занимаешься другими делами.
Лаборатория была заперта, и Розенфельд присел на подоконник, подставив спину теплым солнечным лучам. Он сидел и, как ему казалось, ни о чем не думал — ждал появления первого сотрудника, который откроет дверь, впустит раннего посетителя, включит одну за другой все установки, за первым сотрудником потянутся остальные…
Дверь лаборатории открылась. Изнутри. Выглянуло чье-то лицо, которое Розенфельд не успел рассмотреть, и дверь закрылась. Интересно. Кто-то провел ночь в лаборатории? Войдя в здание факультета, Розенфельд, конечно, посмотрел на табло в холле, показывавшее присутствие (или отсутствие) каждого сотрудника — начиная от уборщиков и кончая деканом. Все позиции в группе «лаборатория квантовой физики» горели красными огоньками. Интересно было бы взглянуть сейчас. Но Розенфельд не стал спускаться, чтобы посмотреть на табло, подошел к двери и постучал.
Кто-то внутри что-то сказал, но ничего, кроме «бу-бу», Розенфельд не услышал. Посчитав «бу-бу» приглашением, он потянул дверь к себе — действительно, открыто — и вошел.
В лаборатории никого не было. Аппаратура работала, компьютеры включены, одни мониторы светились, и по ним бегали строки и числа, другие оставались в ждущем режиме, на ближайшем к двери столике стояла чашка с кофе — кто-то выпил половину.
— Есть здесь кто-нибудь? — крикнул Розенфельд.
— Нет, — сказал низкий голос, и из-за трубы интерферометра выдвинулась фигура мужчины в спортивном костюме. Дарси.
— Нет? — удивился Розенфельд, пожимая руку.
— Формально, — объяснил Дарси, — меня здесь нет, как вы наверняка заметили на табло.
Розенфельд кивнул.
— Профсоюз преподавателей, — усмехаясь, объяснил Дарси, — запрещает перерабатывать. А эксперимент у нас бывает и непрерывным, система самосогласованна, и если какой-нибудь аппарат остановить, все тут же рассогласуется, и придется недели две заново вводить систему в режим. Так что время от времени приходится пренебрегать. Но и с профсоюзом ссориться нет резона.
— Понятно, — протянул Розенфельд. — Отчетность, как всегда, расходится с реальностью.
Дарси хмыкнул.
— Позавчера, — сказал Розенфельд, — я переписал базу данных по экспериментам и поработал с ней. Пожалуй, для меня слишком сложно.
Дарси равнодушно кивнул.
— Но я много думал о другом. Профессор скончался от постороннего предмета, попавшего в артерию. Медицина не знает случаев, подобных этому. А физика…
— Физика тоже не знает, — устало сказал Дарси.
— Да, — согласился Розенфельд. — В этом проблема.
— А эта… песчинка… Ее химический состав…
— Поскольку вы знаете о существовании песчинки, — сухо произнес Розенфельд, — то знаете, наверно, что она исчезла.
Дарси покраснел. Впрочем, смущение его этим и ограничилось. Конечно, Браннер обо всем рассказал. Нелепо было думать иначе.
— Ну… — протянул Дарси. — Так и должно было… Декогеренция…
— То есть вы согласны, что существует связь между песчинкой и лабораторным экспериментом.
Дарси долго молчал, разглядывая собственный ладони.
— Ну… — протянул он в который раз. — Выглядит так, да. Но это невозможно. Вы представляете: попасть пробным телом в артерию диаметром меньше миллиметра?
— А поскольку это произошло, то, отбросив невозможное, мы обязаны обратить внимание на невероятное.
Розенфельд сложил руки на груди и застыл. Пусть подумает.
Дарси думал долго. А может, не думал. Просто сидел, уставившись в одну точку. А может, думал о том, что нужно пересчитать данные по интерферометру. Или о том, что скоро обед…
— Собственно, — сказал он тоном, в котором одновременно содержались неуверенность в своих словах и уверенность в том, что других слов, кроме этих, нет и быть не может, — существует интерпретация, которая все объясняет. Мы обсуждали с коллегами (Ага, отметил Розенфельд, они это обсуждали!) … В принципе, все наши эксперименты имеют конечную цель… очень пока далекую… профессор даже не упоминал о ней, когда подавал на гранты… Очень далекая цель…