— Одновременно, — с набитым ртом пробубнил Розенфельд.
— Неважно, — раздраженно сказал Сильверберг. — Ты же знаешь, что…
— Знаю. — Розенфельд доел круассан и сложил руки на груди. — Я все знаю, Стив. Потерпи минуту, и ты тоже будешь знать все.
Браннер с интересом переводил взгляд с инспектора на эксперта и обратно.
Бен принес и положил перед Сильвербергом тарелку с бифштексом, перед Розенфельдом — куриное филе, Браннер сказал «мне тоже бифштекс, а потом кофе», Бен кивнул и удалился с видом человека, знающего о клиентах больше, чем они сами о себе.
— Собственно, — задумчиво произнес Розенфельд, — я знаю, как это было сделано, знаю — зачем, но не вполне представляю — почему.
Сильверберг поперхнулся, и сидевший рядом Браннер пару раз хлопнул его по спине ладонью.
— Спасибо, — буркнул инспектор и ткнул пальцем в Розенфельда. — Знаешь — зачем профессор Штемлер из другой ветви проводил свой эксперимент? И не знаешь — почему? Послушай, если ты собираешься и дальше развивать эту… Господи… если я скажу «нелепую идею», ты обидишься, а если я скажу «сугубо научную» — обидится начальник следственного отдела!
— Подожди, Стив, — отмахнулся Розенфельд. — Заключение, о котором идет речь, я написал именно для того, чтобы, как ты выразился, нарушить служебное предписание и отправить постороннему лицу. А поскольку я не хотел это предписание нарушать, одновременно я отправил текст и тебе. Короче, Браннер, почему вы это сделали? Учтите, я знаю — как и знаю — зачем.
Браннер положил на стол обе ладони (пальцы едва заметно вздрагивали, и на это не замедлили обратить внимание и Сильверберг, и Розенфельд) и, глядя в окно мимо головы инспектора, спросил безразличным голосом:
— Вы о чем, простите?
Розенфельд вздохнул.
— Я полагал, — произнес он с легким раздражением в голосе, — что вы сделали правильные выводы из моего отчета.
— Я сделал правильные выводы, — кивнул Браннер. — Этот текст — отличная схема статьи в научный журнал. Но именно схема — не хватает описания аппаратуры, методики… много чего.
— Угу, — буркнул Розенфельд. — Иными словами, вы считаете, что доказать я ничего не могу.
— Доказать — что?
— Стив, — Розенфельд теперь обращался только к Сильвербергу, — я полагал, что Браннер — прежде всего ученый, а он, оказывается, такой же, как все твои «пациенты», которые отрицают очевидное, даже понимая, что выкрутиться не удастся.
Сильверберг слушал друга, но смотрел на Браннера. На это Розенфельд и рассчитывал.
— Сначала, — продолжал он, — расскажу, как это было сделано. Разумеется, физики — а я говорил со всеми сотрудниками профессора — правы: рассеяние при телепортации таково, что невозможно на расстоянии почти двух километров попасть в артерию. К тому же, не зная точно, где профессор будет сидеть. Но! Аппаратура рассчитана так, что перемещению можно подвергнуть не единичную запутанную квантовую систему, скажем, тысячу атомов серебра, а множество таких запутанных систем. Скажем — миллион. Теоретически аппаратура это позволяет.
— Теоретически, — не удержался от реплики Браннер, — возможно и квантовое самоубийство, и переход сознания в другую реальность.
— Правда, — продолжал Розенфельд, — такой эксперимент ни разу не ставили, хотя возможность была просчитана, об этом есть записи в лабораторной базе и в компьютере профессора.
— Не ставили, потому что при нынешних возможностях…
— Не ставили, — перебил Розенфельд, — потому что профессор, будучи человеком методичным, собирался провести все, какие нужно, предварительные тесты. Но теоретически эксперимент с множеством транслируемых запутанных квантовых систем — песчинок, в нашей терминологии, — провести можно было.
— Хм… — пробормотал Браннер.
— И знаешь, Стив, чем такой опыт отличается от единичного, который в лаборатории повторяют уже второй месяц? Я тебе скажу. Когда в единицу времени телепортируется, скажем, миллион песчинок, то их массы распределяются случайным образом. Ты знаешь, что такое в математике случайное распределение, Стив?
— В полицейской академии нам не рассказывали.
— Массы песчинок не могут быть одинаковыми из-за квантовых законов. И распределяются массы случайным образом. Существует среднее значение массы, зависящее от множества параметров. Среднее значение может быть примерно таким, какой была масса песчинки, закупорившей артерию профессора. Но может быть больше. Может быть и меньше. Вокруг среднего значения — множество песчинок с самыми разными массами. Кстати, Браннер, сколько все-таки песчинок может быть телепортировано в одном эксперименте? Теоретически?