— Так почему же… — начала миссис Штемлер, но Розенфельд не дал ей закончить фразу.
— Мотив был у вас, — мягко произнес он.
Миссис Штемлер сцепила пальцы так, что они побелели.
Молчание продолжалось долго. Больше минуты — вечность, когда каждая секунда ощущается, будто столетие.
— Вы очень его любите? — Розенфельд задал вопрос так тихо, как мог. Прошептал? Только подумал?
— Мы с Иосифом любили друг друга.
Когда-то.
— Я говорю о Дарси.
Розенфельд знал, что она не справится с чувствами, если услышит имя.
Роза Штемлер сидела прямо, высоко подняв голову, смотрела не на Розенфельда, а выше, на картину, висевшую на противоположной стене гостиной. Розенфельд обратил внимание на картину, когда вошел: копия (вряд ли оригинал) работы старого (не по возрасту, а по времени) художника. Скорее всего, фламандская школа, хотя, может, итальянская — Розенфельд слабо разбирался в живописи. Женщина в возрасте и юноша лет двадцати. Позируют, держась за руки и глядя друг на друга. Прекрасно выписанные детали одежды, выразительные лица. Но главное в картине — взгляды. Нечто нематериальное и невыразимое красками на холсте. Но художнику удалось. Женщина влюблена. Больше: она любит всем сердцем, для нее в жизни нет ничего, кроме этого юноши, взгляд которого пуст, как мусорная корзина, стоящая у ног женщины. Вряд ли эта деталь была случайной.
— Если вам трудно говорить, — сказал Розенфельд, — я расскажу сам. И… Миссис Штемлер, я эксперт, а не следователь. У меня нет права вести дознание.
Она скажет. Она все равно скажет. Она не сможет больше держать это в себе.
— Я догадался… — продолжал Розенфельд. — Нет, догадался — неправильное слово. Рассчитал. Сложил мозаику. Важный элемент лег на место только что. Эта картина. Мотив.
Миссис Штемлер прерывисто вздохнула, и Розенфельд заговорил быстро — он не боялся, что его прервут, не боялся, что ошибся в выводе. Он хотел вложить суть в единственную фразу — и не получалось.
— Вы всю жизнь писали о любви стареющих женщин к молодым мужчинам. В диссертации о российской литературе второй трети девятнадцатого века вы исследуете ту же проблему. Это стало частью вашей натуры. Стареющая женщина и молодой мужчина. Возможно, у вас были связи с собственными студентами. Возможно, ваш муж знал об этом, но предпочитал закрывать глаза — для него прежде всего была наука, физика. К вам в дом приходили его сотрудники — молодые люди. И однажды вы обменялись взглядами с Дарси. Вы гуманитарий, но всю жизнь прожили с физиком, умевшим рассказывать о своей науке, увлекать ею. Вы не понимали деталей, но их знал Дарси, а вы прекрасно разобрались в мужских характерах. С мужем в последние годы вы… Но не будем о этом. Не мое это дело. Я эксперт. Теперь я знаю — зачем, а как — знал еще вчера. Эксперименты по телепортации пока проводят в тестовом режиме. Эксперимент комплексный — работают все установки, и результат непредсказуем. Может получиться, может — нет. Вы рискнули.
Розенфельд не боялся, что миссис Штемлер его прервет, но сейчас хотел этого и сделал паузу. Дал ей возможность.
Миссис Штемлер молча смотрела на картину за спиной Розенфельда.
— Почему? — тихо спросил он будто сам себя. — Можно было иначе. Развестись.
Миссис Штемлер сказала, обращаясь к юноше на картине:
— Если бы я ушла к… А он ученый, это… Он бы его прогнал, потому что… А он не мог без… Эксперимент важнее… Вы не понимаете, а я… Я много лет была женой физика… Он… Если бы я ушла от… Он бросил бы меня… Через год… Или месяц…
О ком она говорила, не закончив ни одной фразы? Он и он. Двое.
— Вот как… — пробормотал Розенфельд. «Миссис Штемлер, — вспомнил он Сильверберга, — из той категории женщин, которые говорят только то, что считают нужным, и только тогда, когда уверены, что промолчать невозможно».
В мозаику лег последний элемент.
— Вы сказали инспектору, что, когда профессор не отвечал на ваши крики, вы стали звонить ему, он не брал трубку. Все верно. Семь звонков — один за другим — на мобильный телефон профессора, потом в 911. Но был еще звонок — на полчаса раньше. Вы звонили мужу, он был еще жив. Он обычно сидел на диване, вне зоны телепортации. Вы попросили его пересесть в кресло. Почему? Как вы объяснили свою просьбу?
Розенфельд говорил монотонным голосом, ни единой эмоции — впрочем, никаких эмоций он действительно не испытывал: никогда не понимал женщин, логика их была ему недоступна, так он говорил сам себе и, конечно, ошибался. Люди очень плохо разбираются в себе. В других — тоже, но другие совершают поступки, поддающиеся анализу. Собственные поступки анализировать трудно — совершать легко…