Розенфельд не надеялся на ответ. Она ответила.
— Я не просила Иосифа пересесть.
— Но..
Объяснение разрушалось. Главный элемент из мозаики выпадал.
— Я попросила Иосифа посмотреть, когда мы с ним познакомились. Число. Сказала: не могу вспомнить.
Голос дрогнул.
— В ящике стола лежала старая тетрадка, — продолжала миссис Штемлер. — Мой… наш общий дневник. Московский. Сейчас он в полиции.
— Господи, — пробормотал Розенфельд. — Вот оно как. Да. Я читал.
— Открыть ящик и достать тетрадку можно, только сидя в кресле.
Розенфельд понимающе кивнул.
— Полчаса спустя, — сказал он, — вы стали звонить беспрерывно — трубку профессор не брал, и вы поняли, что можно вызывать службу спасения.
— Майк… Дарси ничего не знал, — невыразительным голосом произнесла миссис Штемлер, продолжая смотреть на картину за плечом Розенфельда. Ему почудилось, что юноша на холсте сделал рукой отрицательный жест, а женщина приподнялась и поцеловала его в губы.
— Верю, — сказал Розенфельд, не веря. — Я говорил с ним. Такой же истовый ученый, как Браннер и ваш муж. Легко манипулировать людьми, думающими только о работе?
Миссис Штемлер с трудом оторвала взгляд от картины и посмотрела, наконец, Розенфельду в глаза. Молча. Вопросительно.
Он покачал головой.
— Я не следователь, — сказал он. — Я напишу научное экспертное резюме. Если инспектор сумеет связать красное с кислым…
Он пожал плечами.
— Если бы вы не подписали просьбу об аутопсии…
Зря он об этом напомнил.
— Браннер хотел быть уверенным, что это совпадение, — тихо сказала она. — А я… не смогла отказать. Просто… Не смогла.
— Мне вас жаль…
Дежурная фраза. Ему не было жаль эту женщину.
Розенфельд встал и пошел к выходу. По коридорчику мимо закрытой двери кабинета.
«Что если, — подумал он, — эксперимент оказался удачным? Миссис Штемлер… Роза… Вряд ли она хотела именно этого, но ведь могло быть… И сейчас там, в ответвленной реальности…»
Выйдя, Розенфельд тихо притворил за собой дверь.
2017
Дело о дурном взгляде
Женщина стояла к нему спиной, Розенфельд видел ее отражение в витрине, черты лица были чуть искажены, и он решил, что обознался. Замедлил шаг, но прошел мимо.
— Ариэль? — услышал он знакомый с детства голос и, обернувшись, уже не испытывал сомнений.
— Лайза… — пробормотал он.
Он не знал, что сказать еще. «Сколько лет…» Да, лет пятнадцать. Он тогда поступил в университет и уезжал из Детройта, а она еще не окончила школу, и родители требовали, чтобы дочь возвращалась домой не позже десяти. Самолет улетал в три ночи, она хотела проводить его в аэропорт, но прощаться пришлось на детской площадке, где он как-то залепил ей снежком в голову, а она огрела его веткой. Было больно.
— Сколько лет…
Она рассмеялась, разглядев — вспомнив! — его радость, удовольствие и неумение находить правильные слова в неожиданных ситуациях.
— Пятнадцать лет, три месяца и семь дней, — сказала Лайза.
— Ты считала? — поразился он.
Ей хотелось сказать: «конечно»:
— Нет, назвала первое число, пришедшее в голову. Наверно, близко к истине?
— Да, — кивнул он. — Не семь дней, а семнадцать.
— Ты считал? — не очень удивилась она, зная его с детства.
Ему хотелось сказать: «конечно»:
— Нет. Я вспомнил тот день, а пересчитать в уме — простая арифметика.
— Ты не торопишься? — спросила она.
Он торопился — в университете его ждал профессор Лоуд, привлеченный к экспертизе по делу о разбитой китайской вазе эпохи Мин.
— Нет, конечно, — сказал он и увидел прямо перед собой вход в кафе и неоновую надпись: «Белое небо». Он был почти уверен, что еще минуту назад кафе здесь не было, появилось оно только что, специально, чтобы они могли войти, занять столик у окна, заказать по чашке «американо» и смотреть друг на друга, преодолевая неловкость первых минут разговора.
— Вообще-то я не успела позавтракать, — сказала Лайза, — и от пары булочек не отказалась бы.
Они вошли, заняли столик у окна, заказали по чашке «американо», булочки и посмотрели друг на друга, преодолевая неловкость первых минут разговора.
— Ты почти не изменилась, — банально сообщил Розенфельд и «сгладил» одну банальность другой, спросив: