— Я не спрашиваю, что вы из этого поняли. Я не спрашиваю, к какому выводу пришли, если поняли. Я хочу знать, что вы скажете вашему начальству.
— Ничего.
Магда кивнула, будто другого ответа и не ждала.
— Видите ли, — Розенфельд все-таки решил объясниться, чтобы потом продолжить разговор с открытым забралом, хотя и представлял, что все нужное все равно останется не сказанным. — Видите ли, начальство уверено, что смерть Смиловича… извините, что я… да, была естественным результатом болезни, а болезнь, возможно — не доказано, но, по мнению врачей, скорее всего — следствием генетических отклонений. Мне сказали, именно в этом возрасте, к тридцати годам, спящие гены просыпаются и…
— Все это я слышала, — перебила Магда. — Но вы считаете иначе.
— Я представляю, что произошло. Не знаю — как. Догадываюсь — почему.
— Почему?
— Любомир понял, чем грозит отключение реальности от других ветвей многомирия. Мир становится чисто классическим. Проблемы выбора нет — этого он хотел, верно? Для вас обоих. Вместе до конца. Вы согласились — это ведь ваши расчеты, верно? Вы — лучший математик, чем был Смилович. Но в конце концов он понял то, чего… извините… не понимали вы. В единственной реальности, отсеченной от всех других, меняются законы природы. И он не захотел, чтобы вы рискнули. Поссорился с вами намеренно, чтобы…
— Ерунда! — резко сказала Магда. — Если он прогнал меня именно поэтому, какой смысл ему было делать все остальное? Зная, к чему это приведет? Послушайте, если вы поняли идею, то должны были понять: если процесс начался, его невозможно остановить. Невозможно соединить то, что разрушено. Вставить выпавший камешек обратно. Заново собрать бесконечное число ветвей многомирия. Аналогично второму закону термодинамики: разбитое яйцо не станет целым, как бы вы ни старались. Если бы мы сделали это вместе, то вместе и умерли бы. В один день. Точно зная — в какой. Любомир не мог, порвав со мной, спасти меня, если все уже произошло. И сам для себя он этого тоже делать не стал бы. Зачем? Он любил меня.
— Любовь кончается.
— Бывает. Вы считаете, что, когда мы поссорились, я провела эксперимент сама? Месть женщины, которую разлюбили?
— Как сказала Лайза, «навели порчу».
— Знаете, доктор Розенфельд, — задумчиво произнесла Магда, — я действительно об этом думала. Была очень зла на Любомира. Не представляла, как мы будем дальше работать вместе. Придется каждый день видеться, обсуждать, решать проблемы… Я хотела уехать. Была возможность — объявили конкурс на должность профессора в Айове…
— Но Любомир заболел.
— Да. И я осталась. На суде, если бы такой суд состоялся, меня признали бы виновной.
— Вряд ли, — пробормотал Розенфельд.
— Потому что улики косвенные?
— Потому что суд не верит в дурной глаз и не разбирается в физике.
— Существует экспертиза. Вызвали бы вас как эксперта.
— У меня нет права выступать в судебном заседании.
— Но если бы все-таки вызвали…
— Я ответил бы на все вопросы прокурора. Пожалуй, я бы даже смог рассказать, как именно можно отделить один-единственный мир от всей остальной бесконечно огромной связки ветвей многомирия.
— Вы и это поняли? — поразилась Магда. — В опубликованных работах ни о чем подобном не было ни слова.
— Понял принцип. Детали, конечно, выше моего понимания квантовой физики.
— Прокурор спросил бы вас: «Могла ли подсудимая самостоятельно провести этот эксперимент?» Это… убийство.
В вопросе было ключевое слово. Магда это понимала. Розенфельд это понимал. Он должен был ответить, не погрешив против истины, и он должен был ответить, чтобы этой истины не коснуться. Пока — не коснуться.
— Прокурор не задал бы мне, эксперту по науке, а не человеческим отношениям, такой вопрос.
— А если бы задал? — настаивала Магда. — Спросил ваше личное мнение.
— Нет, — твердо ответил Розенфельд. — Дважды нет. Во-первых, обвинитель не может задавать эксперту вопрос о его личном мнении относительно виновности или невиновности обвиняемой. Во-вторых, я ответил бы «нет», если бы этот невероятный вопрос все-таки был бы задан.
— Любомир… — Магда запнулась.
— Хорошо, — сказала она после паузы. — Дурно говорить такое о человеке, который уже не может ничего ни доказать, ни опровергнуть. Но… Вы правы: из нас двоих лучшим математиком была я. Физиком он был замечательным. Интуиция… Но… Он не смог бы без моей помощи рассчитать все детали, этапы и подводные камни этого процесса.