— Когда?
Хриплое, отрывистое слово требует титанических усилий. Прикрываю глаза, несколько раз бьюсь затылком о подголовник.
— Месяц как похоронили, — мрачно отзывается Тигр. — Мне только что сообщили. Я знаю, сколько он для тебя сделал, но…
Одним движением скидываю вызов. Зажмуриваюсь до рези под веками.
Умер.
Иван Иванович Строганов.
Дядя Ваня.
Иваныч.
В разное время я называл его по-разному, зависело оттого, насколько ненавидел.
Единственный, кто не дал скатиться на дно, когда очень хотелось. Вытащил за уши, хотя я брыкался руками и ногами.
На языке появляется горький привкус застарелой вражды.
Строганов работал в ментовке, когда меня впервые привели после кражи. Мне было… сколько? Мало. Слишком мало для детской комнаты полиции и вполне нормально для детдомыша. Там все так начинали, я был не хуже. Даже лучше, начал раньше остальных.
Хрен его знает, почему Строганов заметил именно меня. Увидел потенциал, как когда-то утверждал сам майор.
Я долго отбрыкивался, матом посылая его и всех его родственников. Дрался, сбегал из детдома, но как-то… привыкал, что ли. И однажды сам пришёл к нему.
На единственную сотку купил два шоколадных батончика и один принёс ему. Вся районная ментовка смотрела на меня как на прокажённого, а Строганов хмыкнул довольно, кивнул и проводил в кабинет, который делил ещё с двумя коллегами.
Тот вечер и лежалый чай из пакетика, который отдавал горечью, я запомнил на всю жизнь.
Потом всё изменилось, какое-то время я восхищался Строгановым, потом винил его, ненавидел, а потом забыл.
Сделал вид, что забыл.
Но два слова всколыхнули болото.
Короткий гудок выбрасывает в реальность. Чувак на каршеринге не рискует обкладывать матом меня на спортивной тачке, единственной в городе. Объезжает по встречке, слежу за ним взглядом, выравниваю дыхание.
И набираю Тигра. Тот берёт трубку до гудка.
— У него кто-то остался? Помощь нужна?
Знаю, что грубо.
Пульс долбит по рёбрам изнутри, не хочу анализировать.
Только пальцы один хрен стискиваются на руле.
— Тигр?
— Остался, но… это проблема, Ирбис. И я не уверен, что хочу в неё лезть.
Глава 2
— Везёт тебе, Лёсь! Ты как десерт для этих придурков, — вздыхает Алла, подкрашивая глаз. — Не твои бы дебильные принципы, озолотилась бы!
— С удовольствием отдам их всех тебе, — смотрю на свою кривую усмешку в отражении.
— Эх, молодо-зелено. Ни черта ты не понимаешь…
Алла посылает воздушный поцелуй своему отражению, поправляет четверку в тугом кружевном лифчике и выходит из гримёрки.
Боже!
Со стоном запускаю руки в волосы, тяну за пряди.
Ну почему?! Почему ни в одном приличном месте не берут двадцатилетнюю девицу без опыта работы и образования? Почему обязательно ночной клуб?
А потому что у кого-то дерьмовый характер, который в ночном клубе не видно.
— Дура! — злюсь сама на себя.
Но какой выбор?
Тем более, только здесь меня приняли без паспорта, документов, с формальным вопросом есть ли мне восемнадцать и умею ли я танцевать.
До меня быстро дошло, зачем уметь танцевать официантке. Оказалось, что помимо основного прайса в “Шоколаде” есть десертный. Особый.
Передёргиваю плечами от одной мысли и выпрямляюсь. Решительно выдыхаю, затягиваю волосы в тугой хвост.
Мне нельзя светится в городе, никто не должен знать, что я здесь. Никто, кроме Дани, но с ним всё сложно.
В груди щемит так, что не вздохнуть. Привычно пережидаю приступ какой-то там невралгии. По крайней мере, местный врач — если он вообще медик, — назвал мои резкие уколы в сердце именно так.
Фух. Ладно, отдохнула и хватит.
Алла сказала, что тот боров, которого приструнил блондин с волчьим взглядом, уже ушёл. И что-то подсказывает, что и я уйду вслед за ним.
Не потерпит Иваныч претензий от любимого клиента. Особенно когда тот владеет половиной города, хорошо платит и не бузит. Обычно не бузит, но третий отказ за последнюю неделю взбесил борова.
Чёрт.
Не уверена, что на следующей работе мне повезёт так, что меня исключат из прайса. И пойду я уборщицей — ночной, чтобы не попадаться никому на глаза.
Как бы ещё придумать, чтобы совмещать одновременно три смены за ночь. Меньше вряд ли покроют расходы, которые мне предстоят в ближайшее время.
— Эй, Лёся!
Началось…
— Иван Иваныч?
Поворачиваюсь с кривой улыбкой. Знаю, что предстоит услышать, так какой смысл унижаться.
Имя отдаётся болью в сердце. Так меня звал отец. Но это ничего, это я переживу. Как и остальное.