И тихо вскрикнула, когда сильная рука обхватила за талию, приподнимая и отодвигая от шкафа, пока вторая легко взяла заветную кружку с надписью “Моей звёздочке”, и протянула мне.
— С-спасибо, — кивнула, сжимая кружку в руках.
— Обращайся, Алёна, — сверкнул глазами Раевский. — В любое время.
И намёк, содержащийся в этих словах, напугал до полусмерти. Отпустив меня, Антон Николаевич как ни в чём не бывало развернулся и покинул нашу кухню, а вслед за ней и квартиру. Спустя десяток секунд на кухню заглянул папа, находя меня в том же положении с дико стучащим сердцем.
Так Раевский стал частым гостем в нашей квартире. Пожалуй, самым частым за всё время, что мы там жили. Отец был не против, мою душу грело чисто женское удовлетворение — а кто бы не догадался, какого дьявола ему здесь ещё надо, — Данька хмурился и предпочитал с ним не встречаться. Пожалуй, из нас он лучше всех понял, что из себя представлял Антон Николаевич, но молчал, зная, что фактически ребенку никто не поверит.
— А потом отец умер и…
Судорожный вздох вырывается сам по себе. Я не заметила, как мы оказались на диване, только руки, что сильнее вжали в тёплый бок. Без намёка. Без сексуального подтекста. С молчаливой поддержкой и предложением продолжить.
— …и первым, кто постучался в нашу дверь, стал Антон Николаевич.
Это мне вспоминать не хотелось. Никогда. Даньке я ничего не рассказала, да и как смогла бы. Не говорить же ему, что Раевский сочувствовал и вполне мирно предлагал помощь и содействия. Любые. Я в своём заторможенном состоянии налила ему чай, недолив кипятка даже до середины чашки, и не заметила этого.
Этого нет. Но другое…
Игры в святошу быстро наскучили опытному мужчине. Раевский сначала зажал меня между собой и тем самым гарнитуром, с которого не так давно помог снять чашку, а потом потребовал долг. Соображала я медленно: какой долг, чей долг…
Оказалось, отцовский. И Раевский прямым текстом заявил, что предпочитает взять его натурой. Увы, моей. Тогда же прозвучало многое из серии, что я сама крутила перед ним прелестями, что играла в недотрогу и набивала себе цену.
Я всё ещё понимала с трудом. Ровно до того момента, пока его язык не оказался в моём рту.
Согревающее тепло рядом со мной дёргается, но я мёртвой хваткой вцепляюсь в Ирбиса.
— Я не рассказывала этого никому и никогда. Пожалуйста…
Что “пожалуйста” так и не поняла. Но к счастью, Ирбис всё-таки умнее и опытнее. Он перетаскивает меня к себе на колени, укрывает руками, целует в висок.
И как будто уже не так страшно.
— Потом мы… играли.
От одного слова передёргивает, но я стараюсь успокоиться. Перед глазами картины ещё двух наших встреч с Раевским.
— Нож? — хриплым, пробирающим до костей голосом, спрашивает Ирбис.
— Он играл. Сказал, что всё это мелочи, что я просто трусиха и ничего не понимаю в жизни. И что он научит, — встряхиваю волосами. — Это всё… я теперь понимаю, что и правда была наивной дурой. Надо было не разговаривать с ним, даже не смотреть в его сторону. Если бы не я, Данька бы не вернулся в приют — а он ведь ненавидит это место. Может, жили бы сейчас в своей квартире, ездили на дачу… я бы на права выучилась и машину тебе не разбила.
Щёки давно стянуло, но я не замечаю текущих по ним слёз. Улыбаюсь. А в следующее мгновение чувствую, как его пальцы аккуратно поворачивают моё лицо. Взгляд встречается со взглядом.
— Ты ни при чём, Строганова, — серьёзно говорит Ирбис. — Ты ни в чём не виновата.
— Неправда, — качаю головой. — Здорово поверить в это, успокоиться, но я-то знаю…
— В больных на голову ублюдках ты разбираешься так же хорошо, как в дорогих клубах? — вдруг выдаёт он.
И улыбается: весело и задорно. Так, что я не выдерживаю: тыльными сторонами ладоней стираю слёзы с лица и фыркаю. Язвительно, ага.
— А ты снова разбираешься, да? Так же, как в ночных поездках… по бабам.
— Строганова, Строганова… — тяжело вздыхает Ирбис.
И не успеваю я оглянуться, как оказываюсь на диване. Он нависает сверху, и это зрелище не идёт ни в какое сравнение с киношными красавчиками. Ирбис по-настоящему впечатляет.
У меня замирает дыхание, в горле пересыхает. Я застываю, глядя на него снизу вверх.
— Страшно? — вдруг спрашивает он.
И горячая волна бежит по позвоночнику вниз.
— Н-нет, — отзываюсь хрипло.
— Это радует, — улыбается он.
Вот только вместо всех на свете правильных успокаивающих действий — которых я буквально жажду в этот момент, — Ирбис легко щёлкает меня по носу и поднимает.