Никто из шкафов не обращает на меня внимания. Я достаю оба предмета и резко откидываю голову на подголовник, чтобы сдержать эмоции.
И с силой сжимаю в ладони мою любимую шоколадку с солью и жвачку с ароматом арбуза.
Глава 50
К тому моменту, как мы подъезжаем к высокому забору, за которым прячется трёхэтажный особняк, шоколад в моей руке превращается в тёплую полужидкую массу. Ворота отъезжают в сторону, и от этого тихого шороха я как будто прихожу в себя.
С коротким выдохом выпрямляюсь, в последний раз с силой сжимаю в руке шоколад и убираю обратно в карман. Запрещаю себе думать об Ирбисе и остальном, зато внутренне собираюсь.
Главное — тянуть время, а там я что-нибудь как-нибудь придумаю. Я должна придумать.
Боль в ноге почти не беспокоит. Прикрываюсь своим отсутствующим видом, чтобы рассмотреть и запомнить всё, что вижу во дворе. Стоит нам остановиться на выложенной плиткой площадке, как со всех сторон подходит охрана. И это не шкафы, которым я попалась. Эти в чёрной военной форме, с надетыми бронежилетами и автоматами в руках. Прищуренные взгляды, напряжённые позы и готовность убить, но не допустить до хозяина. Натренированные ищейки: жилистые, знающие для чего они здесь.
Чем-то напоминают беркутовцев, и одна эта мысль вызывает беспокойство.
Дверь с моей стороны открывается, вежливый крепко держит за локоть, помогает мне выйти. Луч прожектора — одного из пяти, освещающих двор каждый по своей траектории, — слепит глаза. Я прикрываю лицо рукой и пытаюсь проморгаться, но никто не ждёт. Также за локоть кто-то крепко хватает меня и ведёт прямо, поворачивает направо, а, когда достигает ступенек, где я начинаю снова видеть, просто берут за талию и ставят на крыльцо.
— Спасибо, — отзываюсь ехидно.
Не реагируют. Снова крепкая хватка на локте, и это не вежливый, а второй, орнитолог со стажем.
Удивительнее всей этой слаженности только то, что меня проводят через главный вход. Никаких тебе чёрных выходов, пряток и прочей прелести. Нет. Всё великолепие дворца бросается в глаза сразу, видимо, должное ввергнуть меня в трепет и восторг.
Хмыкаю. Из большого холла мы выходим к огромной мраморной лестнице с золотыми прожилками и перилами под золото. Вокруг картины, скульптуры и прочая красота, которая в таком количестве создаёт впечатление цыганщины. Задержавшись на мгновение, шкаф ведёт меня в левую дверь, распахнутую, видимо, по случаю моего прибытия. Мы проходим через всю огромную гостиную со столом на тридцать персон.
Звук бьющегося стекла отлично разбавляет атмосферу траурной почтительности к наследию предков.
А я что, я ничего.
Со скорбным лицом поворачиваюсь к шкафу.
— Простите! — трагическим шёпотом.
А кто виноват, что в гостиной столько мебели. А у меня нога болит и, в целом, настроение не очень, не слежу за дорогой. Вот и смахнула рукой настольную лампу с одного из маленьких столиков. С полукруглым абажуром, она разбилась на множество маленьких разноцветных осколков. Они и украсили какой-то почти советский паркет — у бабушки был такой в квартире, пока она была жива.
(лампа Tiffany. Раритетная Pink Lotus продана за 2,8 миллиона долларов)
— Идём дальше, птичка, — как-то сдавленно отзывается шкаф и ведёт дальше.
В этот раз, следя, чтобы мои руки и ноги не касались очень дорогих вещей в этом доме. Кстати, интересное наблюдение: зачем-то он провёл меня по кругу первого этажа через библиотеку, столовую, комнату с музыкальными инструментами и оружием, и вывел обратно к лестнице. Только после этого мы идём в сторону кухни — судя по съедобным ароматам, которая заканчивается большой чёрной дверью.
И что-то мне подсказывает, что это конечный пункт моего путешествия.
Остается понять, для чего был этот цирк, в процессе которого Раевский лишился лампы. Чтобы впечатлить меня размером добра? Или стоимостью? Или показать, вот что может тебя ждать, но из-за дурацкого характера будешь гнить в подвале?
Так я лучше в подвале перекантуюсь.