Фыркнув, снова неудачно взмахиваю рукой. Расслабившийся было шкаф — раз уж мы прошли всё, где было очень дорого, — матерно вскрикивает. Я ахаю.
— Простите, я такая неуклюжая!
Половина работников кухни бросаются к шкафу, которого я облила из кастрюли горячим супом. Естественно, совершенно случайно. Я тоже хватаю полотенце и начинаю размазывать остатки супа по куртке, кобуре и, особенно, оружию, правда, не надеясь, что от этого оно перестанет работать.
Но попытка не пытка ведь.
Жаль только, суп толком его не обжег: пар от открытой кастрюли не шёл, но все равно неприятно. Ему.
Мне-то хорошо, в качестве следующей совершенно случайной диверсии, я по очереди смахнула с ближайших столов острые ножи, и один из них даже был для разделки мяса. Так что к тому моменту, как мы дошли до злополучной чёрной двери, у моего провожатого дёргался глаз. То правый, то левый. А на меня он смотрел, как на исчадие Ада.
И дёргался от каждого моего движения.
— Я вас задела, да? — спрашиваю сочувственно, пока он открывает дверь с каким-то безумным количеством замков.
Не снилось даже Барсу.
— Н-нет, — рычит он.
Дверь распахивается, и я, до этого прикидывающая, не умыкнуть ли с подноса пару кусочков сыра, лечу боком вперёд. Дверь захлопывается, я с коротким вскриком бьюсь плечом о стену, нога подворачивается, простреливая до колена.
Из глаз текут слёзы. Кое-как выравниваюсь, потираю ушибленное и местами содранное плечо. По припекающей боли чувствую, что содрала до крови, но интуиция подсказывает, что это не главная из моих проблем.
Хорошее было настроение улетучивается, когда я осматриваюсь и нахожу себя на площадке два на два метра. Освещение здесь слишком напоминает подземные бункеры: продолговатая лампочка красного цвета, прикреплённая к потолку горизонтально. Не говоря о том, что оптимизм утекает весь, как он есть, только из-за ужасных красных отблесков на темных стенах.
Как будто кровь.
Встряхнувшись, откидываю дурацкие мысли. И так страшно, не хватало ещё саму себя доводить до невроза. Лучше уж других.
— Всё нормально, — говорю себе вслух просто чтобы услышать человеческий голос.
И аккуратно спускаюсь по лестнице, которая ведёт от площадки. Ничего другого все равно не остаётся. Жаль, двадцать ступенек заканчиваются слишком быстро, к концу лестницы мне откровенно страшно поднимать глаза на помещение, в котором я оказываюсь. Уже потому, что мои шаги отдаются эхом, а, значит, места в нём много. И всё оно освещено тем же отвратительным красным цветом, от которого меня начинает подташнивать.
В сердце снова вонзается игла: быстро и резко. Меня ведёт, хватаюсь за стену, чтобы не упасть, и замираю. Боль пройдёт, надо просто подождать. Она всегда проходит.
Вот и сейчас хватает полминуты, чтобы вернуться в себя и какую-никакую норму. Интересно, Раевский специально запер меня здесь для психологического давления? Если так, то у него неплохо получается. Как бы ни было погано признавать, но мне действительно страшно и муторно от ситуации. Стены будто давят, сжимаются со всех сторон, при моей полной беспомощности.
Выдохнув, отказываюсь играть по его правилам, поднимаю глаза…
И со вскриком отшатываюсь, прижимаюсь спиной к стене, глядя на все это широко раскрытыми глазами. Сердце колотится как ненормальное, из горла вырывается хрип, тело трясёт. Я зажимаю глаза руками, но увиденное стоит перед глазами.
Короткий всхлип.
Чувствую что-то мокрое на лице.
Но, когда убираю руки, оказывается, что они в крови.
И этого мое сознание не выдерживает, проваливаясь в темноту.
Глава 51
Прихожу в себя оттого, что кто-то хлопает меня по щекам.
— Очнулась, птичка? — криво усмехается мой недавний провожатый.
Глаза неспокойные, бегают. Руки то и дело сжимаются в кулаки. Видимо, и ему здесь не по себе, что говорить обо мне.
Сознание снова заволакивает туманом, но я усилием воли заставляю себя остаться в себе. Никаких обмороков, это может слишком дорого мне стоить.
— Тебе выбирать, — продолжает он выпрямляясь. — Либо живешь в золотой клетке…
Он показывает указательным пальцем на потолок.
— …либо… здесь.
Что, даже у него нет эпитетов, чтобы описать миленький подвал Раевского? Неудивительно. Судя по интерьеру, Антону Николаевичу бы полечиться.
— Ага, — бурчу в ответ.
Другого он от меня не дожидается, хотя ещё несколько минут стоит надо мной. Вздохнув, шкаф уходит в сторону лестницы, хотя, по большому счёту, я от неё особо и не отходила.
Чего там мне хочется? Ничего не видеть, ничего не слышать? Ну-ну. А как насчёт полностью воссозданной квартиры Ирбиса, где на каждой свободной поверхности нанесена ярко-алая надпись “МОЯ” с, собственно, моими фотографиями. Разными: студенческими, школьными и даже детскими. Хорошо хоть те, где я несовершеннолетняя, оставлены в привычном виде. В отличие от уже взрослых моих фото, которые вдруг оказываются слишком раздетыми.