Да я даже в купальнике фотографировалась раза два от силы за всю жизнь. Но кого останавливало это и фотошоп. Или нейросеть.
В общем, Антон Николаевич вознёсся по моей личной карьерной лестнице. Лестнице маньяков и психов.
Чёрт. А руки всё ещё в крови. Хотя…
Сцепив зубы, поднимаюсь с пола, опираюсь ладонью на стену. И только здесь до меня доходит.
В ушах шумит, красный свет бьёт по глазам и заставляет неподвижные фотографии оживать. Видеть этого не хочу. Противно, грязно.
Псих!
Но выбора нет. Я выдыхаю, заставляю себя успокоиться и рассматриваю сначала руки, а потом стену. Так и есть, стена тоже украшена надписями различного содержания — в основном пошлого, — со мной в главной роли. И то ли краска не успела высохнуть, то ли она специально такая, чтобы красить всё подряд: стены, мою одежду и руки.
И самое страшное во всём этом даже не первое впечатление, от которого я упала в обморок, нет. Самое страшное — что это место, квартиру Ирбиса в своей голове я уже приняла как зону безопасности. Как место, где никто и никогда не причинит мне вреда. И видеть её вот такой: оскорблённой, поруганной стало выше моих сил.
Но это тогда. Сейчас-то эффект неожиданности сошёл на нет. Я примерно представляю себе, для чего всё это и что хотел добиться Раевский. Он и добился, ненадолго.
Сначала прокатил меня по царским хоромам, показывая, как оно может быть, а потом засунул в это. Причём “это” в виде квартиры Ирбиса, намекая, что там мне точно будет плохо.
Проблема в том, что плохо — это про самого Антона Николаевича. Плохо с головой, плохо с отказами, плохо с дизайнером интерьеров.
Потому что, например, вот этого стула никогда не стояло в гостиной. Да и ручки на дверях Ирбиса совершенно другие. Не говоря о том, что он никогда не баловался ужасами и красными комнатами боли.
Фу.
Ноги более-менее окрепли, так что я обхожу немаленький подвал, превращенный невесть во что. Мелкие, но важные детали вроде статуэток, что никогда не стояли в квартире, или каких-то идиотских штор оранжевого цвета делают то, что я вижу перед собой, совершенно другим помещением. И чем дальше, тем меньше сходства с квартирой, где я провела столько дней.
Раевскому надо было либо самому здесь оставаться, либо показать мне эту прелесть и вытаскивать отсюда, пока я не заметила бы несоответствий. А так весь эффект хоррора быстро сходит на нет.
Впрочем, с первым желанием я явно погорячилась. Не проходит и минуты, как дверь с характерным шорохом открывается, я поворачиваюсь к лестнице и спустя десять секунд вижу Антона Николаевича.
Красный свет мгновенно вырубается, уступая привычному диодному. Снова прикрываю глаза рукой, потому что после адового полумрака они слезятся и отказываются воспринимать реальность.
— Алёна, какая радость, — довольно отзывается он.
Мимоходом отмечаю, что походка у Раевского не так легка, как была ещё недавно. А стоит убрать руку и взглянуть ему в лицо, как бросаются в глаза заметно врезавшиеся в кожу морщины, не говоря о том, насколько больше их стало.
— Не могу ответить тем же, — хмыкаю в ответ и отхожу на два шага.
В нейтральном свете лампы интерьер подвальчика так и вовсе поражает убогостью. Наскоро сделанные стены едва держатся, так и хочется подставить им плечо.
Раевский тоже оглядывается, слегка морщится.
— Предлагаю поговорить в более уютном месте, — мягко предлагает он.
— Спасибо, мне и здесь хорошо. Тем более, если более уютным местом вы считаете свою спальню.
Только сейчас замечаю, что следом за Раевским спустились оба моих конвоира. Вежливый ставит стул с подлокотниками, Антон Николаевич в него садится.
А у меня вдруг появляется подозрение, что он не так здоров, как хочет показаться. Стул ставят и мне, но я и не думаю в него садиться.
— Предлагаю договориться, — улыбается Раевский. — ты отзываешь своих пираний, а я перестаю преследовать вас с братом. Идёт?
Вникнуть в смысл слов удаётся не сразу хотя бы потому, что я рассчитывала совсем на другой подход. И, хлопая глазами, всё-таки сажусь на предложенный стул, чтобы встретиться взглядами с Антоном Николаевичем.
— Что?