— Хочешь, приеду на выписку, сделаю из тебя конфетку, чтобы Ирбис упал? — вдруг предлагает она и снова садится на край моей кровати.
А я чую, что он уже упал. В тот самый миг, когда увидел, во что превратился бронированный и в теории не убиваемый джип Громова моими стараниями. Интересно, тот потребует компенсации?
Но Лапочка ждёт ответа, и я качаю головой. Не надо. Я просто хочу домой. Быть живой и здоровой. И чтобы Данька жил в безопасности.
А Ирбис… он решит сам, надо ли ему вот это всё. Потому что я…
В горле встаёт ком. Лапочка как будто что-то понимает, улыбается и возвращается в кресло, берёт в руки книгу.
И в этот момент открывается дверь, я поворачиваю голову и встречаюсь взглядом с Ирбисом.
Глава 56
Дома я оказываюсь только через три недели. К этому моменту весна окончательно вступает в свои права: поют птички, светит яркое, тёплое солнце, а в воздухе разливаются ароматы вот-вот распустившихся почек.
Стоит оказаться на улице, и я всей грудью вдыхаю свободу: от больницы, и от Раевского.
Говорили, что Громов хотел похоронить его в братской могиле, но Лапочка настояла, всего лишь сказав, что ей было бы приятно каждый год приходить к нему на могилу с цветами. И Раевский сразу был похоронен как надо.
— Ты как, систер?
Данька подхватывает меня под руку и ведёт к машине. Он зачем-то притащил мне новое светлое платье с открытыми плечами, белые ботинки и такую же кожаную куртку. Подозреваю, нашёл всё это добро он в тех пакетах, которые заказал тогда Ирбис: давно, будто пару жизней назад.
— Я же не инвалид, Данька, — фыркаю.
И налегке иду к такси, пока он, нагруженный моими сумками, топает сзади.
— Ага, ты это своей выписке скажи, — фыркает он.
И не просто так. Объём той выписки мог бы потягаться с первым томом “Войны и мира”, а всё потому, что мне не только прооперировали сердце и восстановили после аварии, но, заодно, ещё и прогнали по всем врачам. Сделали полный чекап, раз уж я столько времени прохлаждалась в больнице.
И я знаю, кому надо сказать за это спасибо. Знаю, но не могу.
В тот раз я видела Ирбиса в последний раз. Под издевательским Лапочкиным взглядом он зашёл, спросил, как я себя чувствую, и надо ли мне что-нибудь. Улыбнулся… и исчез из палаты, больницы и, похоже, моей жизни.
Это было очень больно. Неожиданно больно. Так, что я на следующем обходе поинтересовалась у Змея, в миру Дениса Олеговича, не вернулись ли проблемы с сердцем, а он в ответ совершенно серьёзно предложил позвать психолога. Отказалась, конечно, но…
— Эй, ты рада?
Данька пихает меня плечом в плечо, и я отвлекаюсь от своих грустных мыслей.
— Что я вызволил тебя из медицинского плена?
— Конечно, довольна.
Улыбка наползает на губы, я обнимаю Даньку за плечи, понимая, что он снова вырос.
— Прямо совсем-совсем довольна? — прищуривается он.
И достаёт из кармана батончик с солёной карамелью. Дыхание перехватывает, сердце пропускает удар. Обзываю себя дурой и беру шоколадку.
В конце концов, ещё до Ирбиса Данька знал, что я очень люблю эту сладость. Знал и таскал мне её в каждый удобный момент.
Вот только…
— Скучаешь? — вдруг хитро спрашивает он. — По кому-нибудь.
— По кому это?
Выходит так ненатурально, что сама же морщусь. Вздыхаю.
— Не надо, пожалуйста, — прошу брата.
Он всегда знал, когда надо остановиться, вот и сейчас ободряюще сжимает мою ладонь.
А я отворачиваюсь к окну, сжимая батончик в руке.
Так и доезжаем до дома. До того, где мы жили с отцом и в который теперь можем свободно вернуться. Жаль только, что я не чувствую себя здесь к месту, а где чувствую — даже думать не хочу.
Данька поднимает наши сумки, я открываю дверь и, на удивление, не ощущаю ни затхлости, ни пыли.
— Я здесь жил, — поясняет Данька. — И прибрался заодно, чтобы тебе было приятно.
Грудь переполняют эмоции. Я подтягиваю его к себе и крепко обнимаю.
— Спасибо! — выдыхаю. — Ты лучший брат в мире!
— Лучший-то лучший, — неловко чешет он в затылке, — да только мне сегодня к друзьям надо. Можно?
И от этого “можно” глаза мгновенно увлажняются, а горячие слёзы бегут по щекам. Лапочка, в числе остального, рассказала, что теперь я считаюсь полноправным опекуном Даньки, они решили этот вопрос.
— Можно, — фыркаю, стирая слёзы тыльной стороной руки.
— Ну тогда я пошёл.
Данька ставит сумки, обнимает меня напоследок и выскальзывает за дверь. А я… следующие два часа я просто брожу по квартире, вспоминаю всякое, как будто полжизни прошло, и в целом прокрастинирую. Заниматься чем-то нет никакого желания: не хочется ни разбирать больничные сумки, ни делать любое другое полезное. В конце концов, я устраиваюсь в кресле за отцовским рабочим столом: подтягиваю к себе ноги и замираю.