Адреналин снова бьёт в голову, но перед тем, как сделать следующий шаг, я трижды проверяю окружающее пространство.
Неплохое, кстати. Несмотря на ситуацию, замечаю, что вокруг нет лишних предметов типа дурацких вазочек и слонов. Слева от меня и вовсе лестница на второй этаж. Двухуровневая квартира? Под ногами паркет, вряд ли этот псих согласился бы на ламинат.
Прислушиваюсь. Всё ещё тишина.
И это вдвойне странно, учитывая, что Ирбис не спит.
— Не поверишь где, — раздаётся горько-насмешливое.
Да так громко, что я едва не подскакиваю. Прижимаю руку к груди, прикрываю глаза, чтобы успокоить бешеный пульс. Спиной пытаюсь вжаться в стену, отгораживающую просторную гостиную.
— Завтра и спрошу, девчонка перебрала приключений и сегодня абонент не абонент.
Это я перебрала приключений? Наивный чукотский мальчик, ты меня явно недооцениваешь!
Правда, ни на наивного, ни на мальчика Ирбис не тянул. На хищника — да. Такую машину для убийства, что скрывается внутри до поры до времени.
И это ещё один плюсик в копилку того, что надо быстрее сваливать.
— Нормально, завтра буду на работе.
Выглядываю из-за своего убежища. Прекрасно, здесь только руки в ноги и бежать до выхода. С надеждой, что дверь открыта или хотя бы ключ в замке.
— Не знаю, — качаю головой. — Отбой.
Блин! Нет, чтобы поговорить подольше, пока я выскользнула бы отсюда. А дальше…
— Кофе будешь?
На дальней от меня стене вспыхивает свет, Ирбис стоит у плиты, расслабленно прислонясь к кухонному гарнитуру, опирается о него ладонями и…
— Я не пью кофе, — буркнув, выхожу из-за своего укрытия.
Не снимая рюкзака прохожу к кухне, сажусь на высокий стул.
— А что пьёшь?
— Кровь, — поднимаю на него глаза и усмехаюсь. — Нацедишь?
Злой усмешке мешает Ирбис. Точнее, обнажённый торс и домашние штаны на бёдрах. Так низко, что видны все сколько-у-него-их-там кубики пресса.
— Моя сойдёт? — поднимает бровь Ирбис.
Неуловимое движение — он подаётся вперёд с ножом в руке. Распластывает передо мной ладонь, нож делает интригующий вираж и втыкается между его безымянным пальцем и мизинцем.
А у меня темнеет в глазах.
— Ты же не хочешь, чтобы брату стало плохо, девочка моя? — змеиный, насмешливый шёпот.
И блестящий нож вонзается в миллиметре от моего пальца.
Судорожный полувсхлип вырывается из груди. Вскакиваю, опрокидывая стул и несусь к выходу.
Не успеваю ничего.
Он перехватывает меня, прижимает спиной к чему-то твёрдому, накрывает своим телом.
Натурально бьюсь в истерике. Кусаюсь, царапаюсь, пинаюсь. Трясусь всем телом, дышать тяжело: из горла вырываются сиплые выдохи. Хочется сбежать, я борюсь до последнего.
И только спустя несколько секунд понимаю, что не могу двигаться. И что я не дома, а в чужой стильной квартире, наедине с чужим мужиком.
Не Раевским.
Короткое рыдание вырывается из груди. Злюсь на себя за эту слабость. Но кто же знал, что тот случай настолько меня зацепит!
— Всё. Всё хорошо. Тебя никто не обидит. Слышишь меня, милаха?
И дурацкое прозвище возвращает меня в себя.
— Я не милаха! — рычу.
Выходит жалко. Во-первых, голос сел после вспышки, во-вторых, я прижата к холодильнику его телом, а руки и ноги перехвачены им же.
— Пусти, — дёргаюсь.
Хватка слабеет, но не исчезает.
Поднимаю глаза, встречаюсь с ярким голубым взглядом. Удивительно, что выглядит Ирбис убийственно, реально страшно, но меня это не пугает. Почти.
Гораздо больше напрягает горячее тело поверх моего.
— Кто это был?
На скулах Ирбиса играют желваки. Замечаю тёмные крапинки в светлых глазах.
— Не твоё дело!
— Кто? — рычит и легко встряхивает.
А у меня полный расфокус и совершенно кретинская реакция. От вибраций его голоса по телу расходится горячая волна, непроизвольно сжимаю бёдра.
— Отпусти, — дёргаю подбородком.
— Алёна!
— Пусти, псих! — отпихиваю его, хочу сбежать.
Да хотя бы в ту спальню.
Но Ирбис перехватывает, прижимает ладони к столешнице, блокирует меня собой.
— Мне. Надо. Знать, — чеканит.
— А что, тоже хочешь поиграться? — выплёвываю на грани истерики. — Перенять опыт? Так я скажу. Раевский, понял, ты, псих? Это был Раевский!
Под конец голос срывается, дурацкие слёзы текут по лицу, но я не отвожу взгляда.
— Раевский! Антон Николаевич, — добавляю издевательски.
И уже всё равно, что хватка слабеет.
Я этого не чувствую.