— Онор...
— Я в порядке, — она останавливает. — Честно. Ее подруги – просто святые. Миссис Пападопулос практически переехала к нам, так что на фоне нее и сиделки из хосписа, Мэри, чувствую себя абсолютно бесполезной, — уголок ее губ чуть дрогает в полуулыбке. — А еще постоянно называет меня маминым именем. Мэри уверяет, что так бывает, но... — подруга качает головой. — Ладно, проехали. Я тащилась в город в такую даль вовсе не ради жалоб.
— Давай обсудим.
— И не надейся, — Онор направляет на меня указательный палец. — Стоит только начать – и снова расплачусь, а я и так проревела всю дорогу в электричке. Бариста аж выдал бесплатный маффин из жалости, — она кивает на бумажный пакет посреди стола. — Отвезешь домой, угостишь Истона, — пальцы Онор крепче сжимают горячую чашку. — Кстати, о нем...
— Тут и обсуждать нечего, — отрезаю я. Меньше всего хочется делиться новостями о грядущих переменах. Хвастаться тем, как замечательно складывается моя жизнь, пока Онор готовится потерять бабушку – самого близкого человека, заменившего родную мать, – ужасное дело.
Онор сверлит меня пристальным взглядом.
— Что такое?
Не говоря ни слова, подруга лезет в сумку, достает телефон и разворачивает экран. На снимке, сделанном издалека и зернистом – типичном фанатском кадре, – запечатлены мы с Истоном на набережной Риверуок. Стаканчики с мороженым сиротливо забыты на скамейке рядом, он по-хозяйски обнимает меня за плечи, а я, запрокинув голову, хохочу над какой-то шуткой.
— А мы-то надеялись, что не попали в объективы?
— Снимок всплыл сразу в трех бейсбольных пабликах, — она кладет мобильник экраном вниз. — Последние пару месяцев я наблюдаю за твоей жизнью через телефон, словно за каким-то топовым реалити-шоу. Так что колись: что происходит? Потому что со стороны, — Онор красноречиво кивает на гаджет, — совсем не похоже на банальную сделку из серии «ты мне, я тебе».
Я отщипываю кусочек бейгла, рассыпая семечки по всему столу.
— Все сложно.
— Что-то не похоже. Я бы даже сказала, со стороны выглядит проще простого.
Я отвечаю растерянным взглядом: понятия не имею, как во всем признаться.
Онор ждет. Мне еще ни разу не удавалось перемолчать, и подруга ловко обращает это себе на пользу. Продолжает невозмутимо наблюдать, как в третьем классе, выжидая, когда я расколюсь.
И я, разумеется, чувствую себя яйцом, скорлупу которого только что надбили о край миски.
— Все отлично, — признаюсь я. — Даже лучше, чем ожидалось.
— В каком смысле лучше?
Я пожимаю плечами.
— Мы отлично ладим. То есть и раньше ладили, но теперь все иначе. Жить под одной крышей – совсем другое дело. Постоянно узнаешь друг о друге что-то новое, — я ковыряю бейгл. — Он варит кофе, когда я еще сплю. Знает, что не завтракаю, но неизменно оставляет что-нибудь перекусить на столешнице. На всякий случай, — я поднимаю глаза. — С ним весело, и... — я даже не в силах облечь все в слова.
Выражение лица Онор ни капли не меняется.
— А ребенок?
— А что с ним?
— Как он?
— Светится от счастья, — губы сами собой расплываются в улыбке, и подавить ее я не успеваю. От Онор это, разумеется, не ускользает: уголки ее рта тоже едва заметно приподнимаются. — У него такой возраст, когда все вокруг кажется уморительным. Например, слово «нет» вызывает бурный восторг. Ты запрещаешь, а он заливается смехом. Истон считает это умилительным, а я без конца твержу, что через полгода мы хлебнем горя: малыш начнет лезть куда не следует, и слово «нет» должно будет нести хоть какой-то смысл, — я качаю головой. — Вчера Таннер швырнул в меня половину обеда, а потом сидел с до жути довольным видом.
— Похоже, с ним хлопот не оберешься?
Фраза звучит как вопрос, и внутри начинает ныть до боли знакомая рана: подруга, как и все остальные, уверена, что однажды терпение лопнет и я просто сбегу.
— Вроде того, — я делаю короткую паузу. — Хотя с другой стороны – вовсе нет. Он прекрасно спит, почти не капризничает. Просто... — я опускаю взгляд на столешницу. — Его очень легко любить.
Онор неспешно вращает кофейную чашку.
— И за кого он тебя принимает?
Вопрос застает врасплох.
— Таннер... — я осекаюсь на полуслове и поднимаю глаза. — К чему ты клонишь?
— На фанатских видео он постоянно тянется к тебе или спит на руках. Раз мамы нет и в помине, мне и стало интересно.
— Я его няня.
Онор кивает.
— Не пугает то, насколько сильно он от тебя зависит? — допытывается она и, должно быть, замечает, как меняется мое лицо, потому что тут же торопливо добавляет: — Я не пытаюсь лезть в душу, просто со стороны, — подруга многозначительно приподнимает телефон, — выглядит так, будто правила вашего соглашения изменились. Либо в финале кому-то разобьют сердце, и я хочу убедиться, что этим кем-то окажешься не ты.
— Нет, ни капли не пугает, — и абсолютная искренность этих слов до сих пор поражает каждый раз, когда я остаюсь наедине со своими мыслями.
Секунду Онор внимательно меня изучает, а я мысленно готовлюсь к продолжению допроса. И ведь ехала в полной уверенности, что буду утешать ее, но роль заботливой лучшей подруги взяла на себя Онор.
— Просто нужно было спросить. Я-то не понаслышке знаю, каково это, когда человек зависит исключительно от тебя. Подобное выжимает все соки.
— В том-то и фокус. Меня – нет.
— На снимках, — задумчиво тянет она, — ты выглядишь иначе.
— В каком смысле? — отзываюсь я и наконец отправляю в рот кусочек бейгла.
— Просто... — Онор склоняет голову. — Выглядишь так, будто... счастлива остепениться?
— Говоришь так, будто этого совсем нельзя было ожидать, — отшутиться она не дает, упрямо ожидая продолжения. — Мы договорились посмотреть, к чему все приведет. И вроде как... встречаемся?
— Это прозвучало как вопрос? — первая за день улыбка едва трогает ее губы.
— Нет. Просто все так непривычно, и я пока не разобралась... Ты же знаешь.
— А я-то гадала: все по-настоящему или вы просто виртуозные актеры. Рада, что до сих пор знаю тебя как облупленную.
Какое-то время я молча смотрю в чашку.
— Хед, — тихо отзывается она. — Я же твой самый близкий человек. Мне всегда можно рассказать, что на душе.
Я вслушиваюсь в фоновый шум кофейни. Приглушенные голоса, гудение кофемашины, короткие трели телефонов... Я пытаюсь сообразить, как точнее облечь чувства в слова.
— Кажется, я влюбляюсь, — признаюсь я. Совсем тихо, будто несказанное вслух способно хоть что-то изменить. — Я этого не планировала, и понимаю, в свете всей ситуации безумно, но я... — качаю я головой. — Я влюбляюсь в них обоих.
Секунду Онор молчит. Затем берет бейгл и с аппетитом откусывает внушительный кусок.
— Я так и знала, — в ее голосе одновременно сквозят теплота и осторожность, словно боится, что я сорвусь с места и сбегу. — Заметила на каждом снимке.
— Только не раздувай из мухи слона.
— Ничего я не раздуваю.
— У тебя типичное выражение лица человека, который именно это и делает.
— Нормальное у меня лицо, — она берется за чашку. — Я просто... наслаждаюсь собственной правотой.
— Онор.
— Я за тебя рада, — она опускает кружку. На мгновение задерживает взгляд на столешнице, а затем снова поднимает глаза. — Правда рада. Ты же это знаешь?
— Знаю. А теперь включи режим лучшей подруги и скажи, что я витаю в облаках в полном отрыве от реальности.
— Вот еще, и не подумаю. Кто сказал, что у вас ничего не выйдет?
Я выразительно кошусь на ее телефон.
— Не считая толпы комментаторов?
Онор пренебрежительно отмахивается.
— Так значит, после того как пройдет год, — уточняет она. — Что будет потом?
— В каком смысле?
— Договор. Тот срок, что установила твоя бабушка, — ее голос звучит абсолютно ровно. — Что ты будешь делать по прошествии года?
Я открываю рот, чтобы выдать дежурную фразу, которой отговаривалась от всех остальных: мол, разберемся, пока рано загадывать, будем решать проблемы по мере их поступления... и вдруг осекаюсь. Потому что, сидя в кафе напротив подруги, впервые признавшись вслух в собственных чувствах, я понимаю: старый ответ больше не работает.