Как бы там ни было, Таннер сам назначил Хедли своей мамой. И хотя для меня это ощущается абсолютно правильным, я зациклился на том, как отреагирует она.
Она улыбается и накрывает его ладошку своей.
— Да, мама.
Воздух разом покидает мои легкие.
Охренеть, она правда только что подтвердила ему, что она его мама?
Я жду, что она сейчас зайдет и расскажет мне, чтобы мы могли разделить этот момент на двоих. Она обрадуется? Испугается? Выключив видеоняню, я одеваюсь в ожидании.
Но она так и не приходит.
Я слышу, как она хлопочет на кухне, сажает Таннера в стульчик и готовит ему перекус, параллельно обсуждая с ним, чем они займутся, пока папа в отъезде. Закончив сборы, я выхожу на кухню. Она бросает на меня взгляд, но ничего не говорит.
Внутри все сжимается от дурного предчувствия. Почему она мне не рассказывает? Это же такое событие, разве нет?
А потом до меня доходит обратная сторона медали: возможно, она просто не знает, как с этим быть.
— Проснулся? — я стараюсь, чтобы голос звучал ровно.
Она отрывается от нарезания банана.
— Ага, встал, пока ты был в душе.
— Мне пора, — я подхожу к ней; ее руки заняты, но она все равно обвивает ими мою шею. — Надеюсь, я не сотру все до мозолей к своему возвращению, глядя на ту фотку, которую ты сделала.
И я не шучу. Я буду дрочить на эту фотку каждую гребаную ночь, вспоминая, как она брала в рот, пока снова не окажусь дома.
— Тогда я буду разочарована, когда ты вернешься.
Я высовываю язык.
— У меня всегда есть это.
Она смеется.
— Но другую твою часть я предпочитаю гораздо больше.
Я целую ее – не слишком долго, не слишком сильно углубляя поцелуй, и она обнимает меня на прощание.
Вот она – самая худшая часть моей работы.
Подхожу к Таннеру и на прощание целую его, пока он пытается схватить меня за щеки. А потом шепчу ему на ушко:
— Хороший мальчик.
Клянусь, он лыбится в ответ так, словно все понял.
Я бросаю еще одно быстрое «пока», оттягивая момент ухода до последнего, но все же выхожу за дверь, чтобы встретиться внизу с Фостером и Деккером. Мы вместе выходим за ворота, чтобы отправиться на стадион, где нас заберет клубный автобус до аэропорта.
— Эй, парни...
Они оборачиваются, и мне до одури хочется спросить у них совета. Почему она мне не сказала? Но я одергиваю себя: нет, не буду накручивать и искать в этом скрытый смысл.
Когда я услышал это в первый раз, для меня это был шок. А для нее то, что Таннер выбрал именно ее, могло стать еще большим потрясением.
Может, она мне и не сказала, но она никуда не сбежала.
Я наберусь терпения и подожду пару дней, чтобы посмотреть, что будет.
Похоже, мой сын пошел в меня. Когда он находит ту единственную, которую хочет оставить себе, он делает все, чтобы она никуда не делась.
Глава 52 Хедли
Глава 52Хедли
Я оставляю Таннера на Пенелопу и еду к Онор: бабушка то и дело теряет сознание. По пути заскакиваю за продуктовой корзиной, а затем пересаживаюсь с электрички на такси.
Стоит показаться родному дому Онор, а машине – припарковаться у обочины, как в памяти всплывает целая вереница воспоминаний.
Летние ночевки, игры во дворе с соседской ребятней.
Дома мне вечно не сиделось, зато сюда тянуло магнитом. И неудивительно, что с годами ничего не изменилось.
Онор вырастила бабушка, однако в выпускной год у старушки обнаружили аутоиммунное заболевание, повлекшее за собой целый ворох других диагнозов и недугов. С тех самых пор Онор за ней ухаживает.
Я шагаю по потрескавшейся бетонной дорожке, нажимаю на кнопку звонка и вспоминаю, как в детстве мы трезвонили в эту самую дверь и убегали, жутко зля бабулю за сорванный просмотр телепередач.
Дверь распахивается. Первым делом в глаза бросаются темные круги на изможденном лице подруги. Волосы наспех стянуты в небрежный хвост, из одежды – лишь шорты да майка.
— Привет, — произношу я, проскальзывая за москитную сетку.
— Зря ты тратила время на гостинцы, — бормочет она, покосившись на корзинку.
— Ничего не зря. Мне жаль, — отзываюсь я, опуская ношу на пол и заключая подругу в объятия.
Та отвечает, однако без былой крепости: видимо, уже порядком устала тискаться с каждым, кто заходит попрощаться с бабушкой.
Я бы на ее месте точно одурела.
— Спит, — произносит Онор. — Посидим на веранде?
— Давай, — киваю я, подхватывая корзинку.
— Сделать по сэндвичу?
— Не суетись, у меня все с собой, — я достаю из сумочки бумажный пакет.
Плечи подруги безвольно опускаются, и она пронзает меня долгим взглядом.
Сердце вновь болезненно сжимается от привычного чувства вины за редкие встречи в последние годы. Да, мы обменивались сообщениями и изредка созванивались, но порой между разговорами пролетали целые месяцы. Онор безвылазно сидела здесь, пока я моталась по свету.
Мы идем по дому – с выпускного класса мало что поменялось. Да, появились новые диван и кресло, но на стенах красуются все те же обои и деревянные панели.
У спальни бабушки Онор замирает. Старушка действительно спит. Сидящая рядом сиделка отрывает взгляд от книги и приветливо улыбается.
— Мы посидим... — шепотом тянет Онор, указывая пальцем в сторону веранды.
Сиделка кивает, в ответ я одариваю ее улыбкой.
Иду следом за подругой на самую любимую крытую веранду. Я обожала посиделки в этом убежище от назойливых мошек, когда в Чикаго приходило весеннее тепло.
Щелчок стеклянной двери отрезает нас от остального мира, а я тем временем выкладываю пакет с бейглами на столик между креслами.
— Ты как? — я мягко касаюсь ее колена.
Онор кивает, забираясь в пакет.
— Как ни странно, в порядке. То есть... выбора особо нет, но... — она бросает взгляд на выходящее на задний двор окно бабушкиной спальни. — Думаю, она просто устала, да и я тоже. Как бы паршиво ни звучало.
— Вовсе не паршиво. Позади тяжелый путь.
Подруга протягивает мне привычный сэндвич и достает свой.
— Погоди, принесу воды, — она подходит к маленькому холодильнику в углу веранды и возвращается с двумя бутылками. — В последнее время я часто тут сижу. Очень умиротворенно.
— Я могу хоть чем-то помочь?
Онор качает головой.
— Веришь или нет, но справляться стало даже чуточку проще. Остается только ждать. Бабушка почти все время спит.
Она говорит об этом совершенно обыденно, и, хотя отчетливо видна физическая изможденность, кажется, подруга и впрямь неплохо держится.
— Хорошо, когда приходит сиделка. Дел сразу убавляется, но тогда меня начинает грызть совесть. Каждый день – сплошные эмоциональные качели. Зато бабушке, кажется, больше не больно и не страшно, и это уже огромное облегчение. Еще в больнице она сказала, что хватит, ее время пришло. И пришлось смириться.
Так и не распечатав сэндвич, я оставляю его лежать на коленях и поджимаю под себя ногу.
— Помнишь, как она сидела, курила и наблюдала за нами на качелях?
— А потом ты возвращалась домой пропахшая табаком, и мама звонила моей бабушке с воплями, что та гробит твои легкие.
Я закатываю глаза: типичная мама.
— Думаю, она просто бесилась, что здесь мне было куда веселее.
Подруга издает печальный смешок.
— Это да, тебя вечно тянуло к нам. А вот мне так и не довелось толком погостить в вашем особняке или полюбоваться плавающим Уитом.
— Во-первых, никакой это не особняк, а во-вторых, ты сохла по Уиту до какого-то неприличия.
— Да по нему все сохли! — Онор театрально прикладывает руку к груди. — Когда он женился на Брии, по городу был слышен хруст разбитых девичьих сердец.
Я качаю головой.
— Сейчас он самый обычный мужик средних лет.
— Ну, я бы и от такого не отказалась. Здесь одиноко, Хед, — она снова косится на бабушкино окно.