Оставались считанные минуты. Либо я не успею и погибну. Либо успею и уйду в свой мир через пещеры молчания, ведь войти в храм всех вод, можно только один раз.
Речные волны буквально швырнули моё обессиленное тело на алтарь. Легкого прикосновения к острым граням алтарной надписи оказалось достаточно, чтобы пролить кровь. Почувствовав, что навалившееся было, удушье отступает, я свалился с алтаря и ползком добрался до широкого зева желоба, ведущего в пещеры молчания.
Падал я туда уже без сознания от нехватки сил и боли в груди. Сын повелителя морей уходил из этого мира, оставив своё сердце огненной принцессе.
Проснулся я от ощущения, что такое со мной уже происходило. Кто-то аккуратно и бережно обрабатывал мои раны. Открыв глаза, я столкнулся со взглядом сиреневых глаз своей мачехи, Райнис.
– Больно? Извини, я старалась поосторожнее. Ты поплачь, если больно. Я никому не скажу. – Сказала она голосом полным сострадания и сочувствия, чувствами, которых Райнис никогда не знала.
– Спасибо. И я тоже никому не скажу, что вы не моя мачеха. – Ответил я незнакомке.
Глава 24.
Мир огня.
Империя Тер-ли-Осан.
Мертихаят. Столица империи.
Оман Берс Марид-Нави.
Несмотря на навалившуюся дикую усталость, сон всё никак не шёл. Поднявшись с постели, я вышел на балкон, город, расположенный у подножья горы и видимый с балкона моих комнат как на ладони, спокойно спал. "Слёзы лари" наполнял воздух тихой песней бегущей воды.
Взгляд упал на гавань. Фонари на набережной, пирсе и мачтах кораблей ярко её освещали. Горел тëплыми огнями и целительский остров, бывший сломанный клык. Отсюда я мог прекрасно видеть всё, что происходит в гавани. Значит и прибытие Ираидалы смогу увидеть.
Отец сказал, что отправил за ней корабль. Значит, у меня остался день, максимум два. И мы встретимся. Какой будет эта встреча? Что ей сказать, что скажет она... Сотни вопросов пытались одновременно получить свой ответ. А этих ответов не было.
Я попытался поставить себя на место Ираидалы, посмотреть на всё её глазами. На войне мне это всегда помогало. Но на войне не было чувств, эмоций, памяти... Я много услышал за сегодня о ней, видел с десяток её дел, и всё это только вносило больше сумятицы в мысли.
Та Ираидала, которую я знал до покушения, обрадовалась бы тому, что все недоразумения разрешились и всё моё внимание сосредоточено лишь на ней. Та Ираидала считала каждый мой взгляд в её сторону, да она казалось, дышала, подстраиваясь под меня.
Но та девушка, что открыла глаза после покушения, стала совсем другой Ираидалой. Казалось, что в её жизни есть месту всему, кроме меня. Она словно разом повзрослела, всё время посвятила детям. И не важно, свободна ли она или занята. Прежняя Ираидала не пошла бы в детское крыло, даже если бы ей сказали, что там пожар. Эта же почувствовала и не остановилась ни перед пытающимися удержать ее евнухами, ни перед дымом и пламенем. Она не пожалела своих рук, получила ожоги, но вытащила всех детей. Хотя никто не смог бы её даже упрекнуть, оставь она Марса в пожаре.
Таргос рассказал, что у наложниц было любимое развлечение. "Расскажи Ираидале о ночи с оманом". Этого хватало, чтобы она заперлась в слезах в своей комнате. А наложницы спорили, сколько дней она проплачет.
Узнал я и о том, что Абилейна после сделанного, когда уже знали, что лари потеряла ребёнка, осмелилась явиться в комнату к едва пришедшей в себя Ираидале. И каким посмешищем выставила её Ираидала. Таргос очень подробно пересказал мне, что тогда сказала Ираидала. И позже, во время встречи в коридоре, когда совершенно потерявшая страх наложница осмелилась попытаться высмеять лари.
И ведь именно тогда всегда добрая и мягкая Ираидала, боявшаяся не только испытать боль, но и причинить её, потребовала исполнения своей воли.
Окунувшись с головой во враньё, что, как оказалось, окружало меня в последние годы, вывалив этот ворох наружу, я решил, не верить ничему из того, что мне рассказывали о Далли. А брать за истину то, что видел сам. И та Ираидала, которую я знал, даже и не додумалась бы потребовать такое наказание, как фарлака.
Перед мысленным взглядом образ смеющейся девочки со сверкающими синью глазами, сменялся плачущей от боли, скорчившейся у стены будущей лари. Выходя сегодня из комнаты матери, я поднял глаза к потолку, выполненному в виде морской волны. Благодаря осколкам зеркал в изгибах, с порога комнат майриме хорошо был виден коридор, в котором я стоял. Так кто тогда играл, мать, завравшаяся в конец, или Ираидала, гордо отказавшаяся тогда от помощи?