ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
Простота приемов, сравнительная доступность, откровенность совещаний и своеобразная патриархальность царского быта ушли в прошлое вместе с Георгием X.
Шадиман, подражая роскоши персидского двора, резко изменил жизнь замка. С детства привив Луарсабу любовь к блеску, восточной изнеженности и церемониям, он легко добился замещения придворных должностей более блестящими княжескими фамилиями. Только начальником метехской стражи, в должности, занимаемой по наследству, по-прежнему остался князь Баака Херхеулидзе. Шадиман строго подобрал новую свиту.
Луарсаб для молодых князей ввел особое украшение из драгоценностей: розы прикалывались алмазной булавкой, на папахах блестели драгоценные камни, на груди монисто. Подражая ему, молодые князья стали носить на мизинце правой руки сапфир.
Замок заново выкрасили в цвет изумруда с белым, слуги Луарсаба получили одинаковую с цветом замка одежду. Покои Луарсаба украсились шелковыми керманшахскими коврами. На стенах ожила живопись Ирана, Индии и Аравии. Кватахевские художники неустанно украшали стены фресками.
Час еды Луарсаба извещался сазандарами, час выхода из покоев боем в медный дапи, час сна — свирелью, после чего в замке не смели громко разговаривать. Луарсаб, восхищенный железной рукой Шадимана, охотно сбросил скучное бремя царских дел на его плечи. Только подпись по осторожному совету Баака оставил за собой: нехорошо подвергать подданных сомнениям в подлинных желаниях царя.
Такой мерой Баака надеялся ущемить безграничную власть Шадимана.
Похорошевшая Мариам, всецело подчиняясь Шадиману, поспешила многое изменить в обычаях Метехи. Каждое воскресенье из-за траура устраивался только малый пир, приглашалась преимущественно молодежь. По прихоти царицы княжны стали надевать на голову золотые обручи, унизанные драгоценными камнями: лучше глаза видны. Замелькали пестрые платья и расшитые багдадским бисером бархатные туфли. Танцовщицы звенели восточными ожерельями. Охоты, турниры, состязания — все это процветало ради отвлечения Луарсаба от запутанных дел Картли.
Придворные поняли намерения Шадимана, и молодой царь не имел времени думать. Княгини, отчасти из желания угодить Мариам, но больше из тщеславия, не были строги к красавцу. Отличавшийся большим умом, юмором, любезностью и ловкостью, царь без труда побеждал сердца гордых аристократок, но не менее быстро охладевал к легким победам. Лишь две красавицы неотступно занимали воображение Луарсаба. Опьяняющая Гульшари, воспеваемая поэтами: «…Очами нежная и приятная, с длинно-густыми, амброю покрытыми волосами…»
Властолюбивая Гульшари решила всеми способами добиться первенства в Метехи.
Желание постоянно видеть Гульшари вынудило Луарсаба пойти на несправедливость и назначить Андукапара Амилахвари начальником замка Метехи. Обиженный Газнели, не пожелав остаться только советником, удалился с Хорешани в свое имение.
Княжна Нестан Орбелиани привлекала царя не только необыкновенной красотой. Ее тонкий ум и завет Тинатин имели большое значение в неизменной нежности Луарсаба.
Обе гордые красавицы не желали легкой победы и стремились овладеть всецело изменчивым сердцем царя…
Луарсаба приятно волновала взаимная ненависть соперниц, и, не уверенный в своем чустве к обеим, он веселился, усиленно разжигая вражду своим непостоянством.
Замок, заинтересованный исходом борьбы, с нетерпением ждал развязки. Но Луарсаб только веселился. Где-то глубоко в душе юного Луарсаба дремал чистый образ, не искушенный интригами замков. «Но, — думал Луарсаб, — царям не суждено быть бескорыстно любимыми».
Шадиман, полновластный хозяин Картли, погрузился в трясину государственных дел. Под давлением его железной руки все грузинские царства и княжества объединились в военный союз.
Блестящий съезд грузинских царей и владетелей состоялся в первопрестольном Мцхета. И снова Сватицховели затрепетал сотнями огней, свисающих сине-желтыми языками из гроздей оленьих рогов. Белый трон Багратидов на четырех изящных колоннах с высокой башенкой, изрезанной полоской узких окон, и высоким крестом сиял фиолетовым бархатом и темным золотом.
Рядом мрачный каменный трон католикоса — глубокая ниша с каменным сидением, с тупым конусообразным сводом, с темными фресками. На тяжелой золотой ризе католикоса блестели алмазные кресты.
Между двумя рядами колонн просвечивали фрески: грузинские цари в воинственных одеждах, сцены посвящения царя Мириана в христианство и древние надписи. Могила Царя Вахтанга Горгасала напоминала о «суете сует» земной жизни, но библейская мудрость не охлаждала блестящих царей, скрещивающих мечи в клятве верности у священного столпа.
Воинственный Манучар Дадиани Одишский, не признающий дружбы Теймураз Кахетинский, Мамия Гурийский и Шервашидзе Абхазский склонились перед доводами Шадимана и обаянием Луарсаба.
И вот застонала обложенная двойной данью Двалети, под непосильной податью задыхалась Средняя Картли, пригнулись под ярмом оглушенные деревни. Благодаря хитроумным льготам чужеземцам торговля сосредоточилась на тбилисских майданах. Важные мелики едва успевали следить за выполнением торговых правил, и ни одна царская монета не проскальзывала мимо цепких пальцев нацвали.
Лихорадочная чеканка монетного двора нагружала царскую казну. Никогда еще не стучали так прибыльно в рядах амкаров разнобойные молотки. Никогда еще церковь не получала столь щедрые вклады от царя, поэтому с каменных алтарей гремели волнующие проповеди и призывы к послушанию мудрому правителю, светлому князю Шадиману Бараташвили.
Никогда еще Шадиман не выслушивал более внимательно на тайном совещании архиепископа Феодосия и азнаура Эдишера, вернувшихся после двухлетней поездки с царевичем Кайхосро в Русийское царство.
Шадиман задумался: скучная смерть Бориса Годунова, голодные города, бегство крестьян на пустые земли, убийство царевича Димитрия, восстание степных людей, царствование ненадежного Василия Шуйского, грабежи на торговых путях, плебейское восстание Болотникова — все это возбуждало сомнения, и Шадиман бесповоротно решил поставить крест на единоверной Московии.