Остановить машину в одиночку — невозможно. Можно только направить. Подкрутить. Притормозить где-то, ускорить в другом месте.
И главное — не попасть под колёса самому.
Стук в дверь вырвал его из размышлений.
— Войдите.
Женщина в белом фартуке — та же, что утром — внесла поднос с ужином. Поставила на край стола, поклонилась и вышла молча.
На подносе — суп в глубокой тарелке, хлеб, какое-то мясо с гарниром. Графин с чем-то тёмным — вино? морс? Сергей понюхал — вино. Красное, терпкое.
Есть хотелось зверски. Он не заметил, как проголодался — на трибуне было не до еды, потом — бумаги, мысли. А теперь желудок скручивало от голода.
Сергей ел быстро, по-солдатски. Суп — горячий, наваристый, мясной. Хлеб — свежий, пахнет как из детства. Мясо — говядина? баранина? — приготовлено просто, без изысков, но вкусно.
Вино он пить не стал. Не сейчас. Нужна ясная голова.
После ужина он снова взялся за бумаги. Папка за папкой, документ за документом. НКВД, Наркомат обороны, Наркомат тяжёлой промышленности, Наркомат путей сообщения. Сводки, отчёты, докладные записки.
Картина складывалась постепенно — как мозаика, по кусочкам.
Страна строилась. Заводы, электростанции, железные дороги. Темпы — бешеные, нечеловеческие. Люди работали на износ, план требовал, план давил.
И при этом — постоянный страх. В каждом документе — враги. Вредители, шпионы, троцкисты, националисты. Они везде, они саботируют, они подрывают.
Сергей понимал логику. Он сам командовал людьми, знал, как работает армия. Когда что-то идёт не так — ищи виноватого. Человеческая природа. Проще найти врага, чем признать системную ошибку.
Но масштаб… Масштаб пугал.
Он взял очередную папку — тонкую, неприметную. На обложке — «Списки. На утверждение».
Открыл.
Фамилии. Десятки фамилий. Против каждой — краткая справка и резолюция. «Расстрел». «10 лет ИТЛ». «Расстрел». «Расстрел». «5 лет ИТЛ».
На последней странице — место для подписи. Пустое.
Сергей смотрел на эти фамилии. Незнакомые, ничего не говорящие. Кто эти люди? Чем занимались? Что сделали — или не сделали?
Он не знал. Просто имена, просто судьбы. И он должен — что? Подписать? Не подписать?
Если не подпишет — что будет? Спросят, почему. Заподозрят. Начнут присматриваться.
Если подпишет — эти люди умрут. Или сядут на десять лет, что почти то же самое.
Руки вспотели. Сергей положил папку на стол, отодвинул от себя.
Не сейчас. Не сегодня. Он слишком мало знает. Нельзя принимать такие решения вслепую.
Он встал, подошёл к окну. За окном темнело — май, белые ночи ещё не начались, но сумерки долгие, тягучие.
Охранник прохаживался по дорожке — молодой парень в форме, с винтовкой на плече. Увидел силуэт в окне, вытянулся, отдал честь.
Сергей машинально кивнул и отошёл от окна.
Охрана. Десятки людей, чья работа — следить за каждым его шагом. Защищать? Или присматривать?
И то, и другое, наверное.
Он вернулся к столу, начал разбирать бумаги. Раскладывал по стопкам — важное, неважное, непонятное. Непонятного было больше всего.
В одной из папок нашёл записную книжку — не ту, что утром, другую. Маленькая, в кожаном переплёте, исписанная от корки до корки.
Почерк Сталина. Те же острые буквы, тот же наклон.
Заметки. Мысли. Планы.
«Молотов — надёжен, но ограничен. Каганович — исполнителен, честолюбив. Ворошилов — предан, но не умён…»
Характеристики на соратников. Сталин оценивал их, взвешивал, раскладывал по полочкам.
«Ягода — слаб. Менять. Ежов — энергичен, предан. Присмотреться».
Ягода — это глава НКВД, Сергей вспомнил. Его снимут осенью, через несколько месяцев. А Ежов станет на его место. И начнётся ежовщина.
Значит, решение уже принято. Или почти принято.
Можно ли его изменить?
Сергей листал дальше.
«Тухачевский — талантлив, но опасен. Слишком амбициозен. Следить».
Вот оно. Приговор, вынесенный за год до ареста. Талантлив, но опасен. Следить.
А потом — арест, пытки, расстрел.
Сергей закрыл книжку. Сердце колотилось.
Он держал в руках мысли Сталина. Настоящего Сталина. Человека, чьё тело он занял.
Где он сейчас, этот человек? Что с ним стало? Исчез? Умер? Спит где-то в глубине сознания?
Или смотрит изнутри, как чужак распоряжается его телом, его страной, его жизнью?
От этой мысли стало не по себе.
Ночь пришла незаметно — Сергей поднял голову от бумаг и увидел, что за окном темно. Часы показывали половину двенадцатого.
Он встал, потянулся. Спина затекла, глаза слезились. Тело требовало отдыха.