Сергей думал.
Чистка НКВД. Замена тысяч людей. Это займёт месяцы, может — годы.
Но альтернатива — продолжение террора. Тысячи арестованных каждый день. Страна, которая пожирает себя.
— Готовь списки, — сказал он. — Начнём с Москвы и Ленинграда. Потом — регионы.
— Сделаю, товарищ Сталин.
Семнадцатого июня — ещё один список на освобождение.
Двести тридцать человек. На этот раз — не только инженеры. Врачи, учителя, учёные. Люди, которых страна не могла позволить себе потерять.
Ежов снова пришёл с возражениями.
— Товарищ Сталин, среди этих людей — настоящие враги…
— Покажи доказательства.
— Есть показания…
— Выбитые показания — не доказательства. Мы это обсуждали.
Ежов стоял, сжимая папку. Руки дрожали — от злости или от страха?
— Товарищ Сталин, вы разрушаете всё, что мы строили. Систему безопасности, защиту государства…
— Я строю новую систему. Ту, которая защищает людей, а не уничтожает их.
— Это — предательство!
Слово повисло в воздухе. Тяжёлое, страшное.
Сергей смотрел на Ежова — спокойно, без гнева.
— Ты обвиняешь меня в предательстве, Николай Иванович?
Ежов побледнел. Понял, что сказал лишнее.
— Нет, товарищ Сталин, я не имел в виду…
— Ты имел в виду именно это. И я запомню.
Он взял список, подписал.
— Выполняй. И больше не приходи с возражениями.
Ежов вышел молча.
Сергей смотрел ему вслед.
Развязка близилась. Ежов не выдержит — сорвётся, сделает что-то отчаянное.
И тогда — можно будет закончить.
Двадцатого июня — итоги месяца.
Сергей сидел в кабинете, перебирая бумаги.
Освобождено: триста сорок два человека.
Приостановлено дел: более пятисот.
Сменено начальников НКВД: двенадцать — в Москве и области.
Цифры, за которыми стояли живые люди. Триста сорок два человека, которые вернулись домой вместо того, чтобы сгинуть в лагерях.
Тухачевский — жив, работает.
Якир — освобождён, восстанавливается.
Уборевич — на свободе.
Корк, Фельдман — освобождены.
Армия — спасена. По крайней мере — её верхушка.
А внизу? Сколько ещё невиновных сидит в лагерях, гниёт в камерах?
Сотни тысяч. Может — миллионы.
Всех не спасти. Но можно спасти многих.
Сергей взял ручку, начал писать новый список.
Глава 35
Мятеж
Двадцать второго июня Сергей проснулся от странного ощущения.
Что-то было не так.
Он лежал в темноте, прислушиваясь. Тишина — обычная ночная тишина подмосковной дачи. Шелест листвы за окном, далёкий крик какой-то птицы. Ничего особенного.
И всё же.
Он посмотрел на часы: три сорок утра. До рассвета — больше часа.
Сергей встал, подошёл к окну. Территория дачи тонула в предрассветных сумерках. Посты охраны — на местах, огоньки папирос в темноте. Всё как обычно.
Почему тогда не спится?
Он вернулся к кровати, но ложиться не стал. Сел в кресло, закурил.
За последние дни Ежов вёл себя странно. Слишком тихо. После того срыва — «это предательство!» — нарком исчез с горизонта. Не звонил, не просил аудиенций, не присылал докладов.
Берия докладывал: Ежов пьёт, сидит на Лубянке, никого не принимает. Сломался? Возможно. Но что-то не давало покоя.
Сергей затушил папиросу, потянулся к телефону.
Связь с Лубянкой — прямой провод.
— Дежурный? Наркома.
— Товарищ Сталин, нарком отсутствует.
— Где он?
— Не могу знать, товарищ Сталин. Уехал три часа назад.
Три часа назад. В полночь.
— Куда уехал?
— Не докладывал, товарищ Сталин.
Сергей положил трубку.
Ежов уехал с Лубянки в полночь и не сказал куда. Это было необычно — нарком всегда оставлял координаты для связи.
Он снял трубку снова.
— Власика. Срочно.
Начальник охраны ответил через минуту — голос сонный, но быстро проясняющийся.
— Товарищ Сталин?
— Николай Сидорович, какая обстановка?
— Всё спокойно, товарищ Сталин. Посты на местах, периметр контролируется.
— Усиль охрану. Вдвое.
Пауза.
— Что-то случилось?
— Пока не знаю. Но будь готов.
— Слушаюсь.
Сергей положил трубку и подошёл к окну снова.
Небо на востоке начинало сереть. Скоро рассвет.
И тут он услышал — далёкий гул моторов.
Колонна шла по Рублёвскому шоссе без огней.
Пять грузовиков, три легковых машины. В кузовах — бойцы в форме НКВД, с винтовками и автоматами. Около ста человек.
В головной «эмке» сидел Ежов.
Он был трезв — впервые за много дней. Трезв и сосредоточен. Рядом — Фриновский, бледный, с папиросой в трясущихся пальцах.