Он развернулся и вышел.
Вечером того же дня — встреча с Сергеем на Ближней даче.
Берия приехал один, без охраны. Знак доверия — или видимость доверия.
Они сидели в кабинете, пили чай. Как старые знакомые.
— Как прошло? — спросил Сергей.
— Нормально. Напуганы, но работоспособны. Половина — готова выполнять любые приказы, лишь бы не трогали. Вторая половина — ежовские, их придётся менять.
— Сколько менять?
— Человек триста в центральном аппарате. Ещё столько же — в регионах. Месяца два работы.
Сергей кивнул.
— Справишься?
— Справлюсь, товарищ Сталин. У меня есть люди.
— Твои грузины?
Берия чуть улыбнулся.
— Не только грузины. Есть толковые ребята из других регионов. Молодые, не испорченные ежовщиной.
Сергей отставил чашку.
— Лаврентий Павлович, давай начистоту.
— Давайте.
— Ты получил то, чего хотел. НКВД — твой. Власть, влияние, ресурсы. Вопрос: что ты будешь с этим делать?
Берия помолчал.
— Товарищ Сталин, я не идеалист. Вы это знаете. Но я и не дурак. Ежов погорел, потому что зарвался. Решил, что он сильнее системы. А система его раздавила.
Он наклонился вперёд.
— Я не повторю его ошибки. Буду работать в рамках, которые вы установили. Пока эти рамки — разумны.
— А если покажутся неразумными?
— Тогда приду к вам и скажу. Открыто, не за спиной.
Сергей смотрел на него — долго, внимательно.
Берия не отводил взгляда.
— Хорошо, — сказал Сергей наконец. — Запомню.
Он встал, подошёл к окну.
— У меня есть условия, Лаврентий Павлович. Не правила — условия. Нарушишь — разговор будет другим.
— Слушаю.
— Первое: никаких арестов членов правительства, военного командования, руководителей промышленности без моей личной санкции. Никаких. Даже если кажется, что доказательства железные.
— Принято.
— Второе: комиссия по пересмотру дел работает независимо. Ты не вмешиваешься, не давишь, не саботируешь. Если комиссия решит освободить — освобождаешь.
— Принято.
— Третье: докладываешь мне лично. Раз в неделю — минимум. Обо всём важном — сразу. Если узнаю что-то от других раньше, чем от тебя — будут вопросы.
— Понял.
Сергей обернулся.
— И последнее. Я знаю, кто ты, Лаврентий Павлович. Знаю, на что ты способен. Пока ты полезен — мы работаем вместе. Если станешь опасен — я не буду ждать, пока ты соберёшь отряд и приедешь ко мне ночью.
Берия чуть побледнел, но выдержал взгляд.
— Я понял, товарищ Сталин. Кристально ясно.
— Хорошо. Тогда — работай.
Двадцать пятого июня начались первые освобождения.
Берия действовал быстро — нужно было показать, что новый курс реален. Что слова — не пустой звук.
Из Бутырки вышли сорок три человека. Из Лефортова — двадцать семь. Из внутренней тюрьмы Лубянки — одиннадцать.
Сергей читал списки.
Имена, должности, статьи. «Измена родине», «вредительство», «антисоветская агитация». Стандартный набор, за которым — сломанные жизни.
Инженер с «Красного путиловца» — три года в лагере за то, что станок сломался.
Профессор Ленинградского университета — два года за то, что переписывался с коллегой из Германии.
Директор школы — полтора года за то, что повесил портрет Троцкого вверх ногами. Донос от уборщицы.
Абсурд. Кровавый, трагический абсурд.
— Сколько всего под следствием? — спросил он Берию.
— В Москве и области — около восьми тысяч. По стране — точной цифры нет, но порядок — сотни тысяч.
Сотни тысяч.
— За какой срок можно пересмотреть?
— Если работать интенсивно — год. Может, полтора.
— Долго.
— Дел много, товарищ Сталин. Каждое нужно изучить, проверить показания, опросить свидетелей. Это — работа.
— Понимаю. Начни с самых очевидных. С тех, где обвинения — явный бред. Их — освобождай сразу.
— Понял.
— И ещё. Те, кто фабриковал дела. Следователи, которые выбивали показания. Что с ними?
Берия помедлил.
— Вопрос сложный, товарищ Сталин. Их — сотни. Некоторые — действительно садисты, получали удовольствие. Но большинство — просто выполняли приказы. Как отличить?
— Начни с садистов. С тех, на кого есть показания от жертв. Суд, реальные сроки. Пусть люди видят, что справедливость существует.
— А остальные?
— Увольнение, запрет на работу в органах. Пусть идут землю копать — может, поумнеют.
Берия записал.
— Ещё один вопрос, товарищ Сталин. Что делать с агентурой Ежова? У него была сеть осведомителей — по всей стране, во всех структурах. Люди, которые доносили на соседей, коллег, родственников.