— Немцы ставят пушки.
— Немцы ставят одну пушку, через втулку винта. Это — отдельная конструкция мотора, у нас такой нет.
Сергей сделал пометку в блокноте.
— Хорошо. Что ещё нужно, чтобы ускорить работу?
— То же, что и в апреле, товарищ Сталин. Люди, станки, материалы. И… — он замолчал.
— И?
— И защита, товарищ Сталин. Мои инженеры боятся. После того, что было при Ежове…
Сергей посмотрел на него.
— Николай Николаевич, мы это обсуждали. Я дал слово — твоих людей не тронут.
— Я знаю. И ценю. Но страх не уходит за один день. Люди помнят, как забирали коллег. Как исчезали те, кто работал рядом.
— Кто-то из твоих пострадал?
— Трое. В прошлом году. Двоих — освободили после вашего указания в апреле. Третий… — Поликарпов опустил глаза. — Третий не дождался.
Молчание.
— Как его звали?
— Томашевич. Дмитрий Людвигович. Мой заместитель по прочности. Талантливый инженер.
— Что с ним случилось?
— Расстрелян в марте. За «вредительство».
Сергей стиснул зубы. Март — ещё при Ежове. Ещё до того, как он успел остановить машину.
— Мне жаль, Николай Николаевич.
Поликарпов поднял глаза — в них было что-то похожее на удивление.
— Вы… вы первый, кто это говорит, товарищ Сталин.
После паузы — продолжение разговора.
— Вернёмся к Испании, — сказал Сергей. — Что нужно нашим лётчикам прямо сейчас? Не через год, не когда появится И-180 — сейчас.
Поликарпов помолчал, постукивая карандашом по столу.
— Модернизация И-16. Новые модификации — тип 17, тип 18. Более мощный мотор М-62, усиленное вооружение.
— Сколько времени?
— Тип 17 уже в производстве. Небольшими партиями. Если дать приоритет — через два-три месяца можно отправить в Испанию.
— Это существенно изменит расклад?
Поликарпов наклонил голову, признавая:
— Честно, товарищ Сталин? Нет. Тип 17 лучше типа 10, но не настолько, чтобы переломить ситуацию. Немцы тоже не стоят на месте. Разведка докладывает — они готовят новую модификацию, Bf-109E. Ещё быстрее, ещё мощнее.
— И когда она появится?
— Через год. Может — полтора.
— А наш И-180?
— Примерно тогда же. Если всё пойдёт по плану.
Сергей помолчал.
— То есть мы идём вровень?
— Идём вровень, товарищ Сталин. Не отстаём, но и не опережаем. Гонка.
— А можно вырваться вперёд?
Поликарпов посмотрел на него — долго, внимательно.
— Можно, товарищ Сталин. Но для этого нужен не один самолёт. Нужна система — конструкторские бюро, заводы, лётные школы, тактика. Немцы строят именно систему. Мы — тоже должны.
Разговор продолжался ещё час.
Обсуждали организацию работы, конкуренцию между КБ, подготовку пилотов. Поликарпов рассказывал о молодых конструкторах — Яковлеве, Лавочкине, Микояне и Гуревиче. Каждый шёл своим путём, у каждого — свои идеи.
— Это хорошо или плохо? — спросил Сергей. — Что столько людей работают над похожими задачами?
— И то, и другое, товарищ Сталин. Конкуренция — двигатель. Но иногда — и тормоз. Ресурсы распыляются, люди дублируют друг друга.
— Что предлагаешь?
— Координацию. Не отменять конкуренцию — направлять её. Определить приоритеты: кто делает лёгкий истребитель, кто — тяжёлый, кто — высотный перехватчик.
— Кто должен координировать?
Поликарпов замялся.
— Не знаю, товарищ Сталин. Наркомат, наверное. Или… специальный орган. Кто-то, кто понимает и в технике, и в организации.
Мысль была правильной. Без координации каждое КБ тянуло одеяло на себя — и результатом был хаос, когда заводы выпускали устаревшие машины, а новые не могли запустить в серию.
— Подготовь предложения, — сказал он. — Письменно, с конкретикой. Как организовать работу, чтобы не мешать друг другу, а помогать.
— Сделаю, товарищ Сталин.
На прощание Сергей сказал:
— Николай Николаевич, последний вопрос. Личный.
— Слушаю.
— Ты веришь, что мы успеем? Что к войне — а она будет — у нас будут самолёты лучше немецких?
Поликарпов долго молчал.
— Верю, товарищ Сталин, — сказал он наконец. — Потому что должен верить. Иначе — зачем работать?
— Хороший ответ.
— Это единственный ответ, который у меня есть.
Он встал, собрал бумаги.
— Товарищ Сталин, разрешите вопрос?
— Давай.
— Вы стали другим. Не таким, как год назад. Раньше — приказы. Теперь — вопросы. Раньше — было страшно приходить сюда. Теперь — нет. Откуда это?
Сергей смотрел на него — на этого талантливого человека, который дважды сидел в тюрьме и всё равно продолжал работать.
— Потому что понял кое-что, Николай Николаевич. Понял — слишком поздно, но понял.