— Что именно?
— Что страхом ничего не построишь. Можно заставить человека работать из страха. Но нельзя заставить его творить. А мне нужны не работники — творцы.
Поликарпов смотрел на него — странным взглядом.
— Спасибо, товарищ Сталин.
— Не благодари. Работай. Это — лучшая благодарность.
Глава 41. Сталь.
28 июля 1937 года
В Харьков Сергей собирался ещё в апреле — после того, как пришёл отчёт о первых испытаниях прототипа. Но тогда помешали события: мятеж Ежова, реорганизация НКВД, тысяча других дел.
Теперь, три месяца спустя, он наконец ехал.
Поезд шёл ночью — Сергей почти не спал, просматривал документы. Отчёты из Харькова приходили регулярно: Кошкин работал, машина совершенствовалась. Но одно дело — читать бумаги, другое — видеть своими глазами.
Утром — Харьков. Жаркий, пыльный, гудящий заводскими гудками.
На вокзале встречали: директор завода Бондаренко, секретарь обкома, несколько человек в штатском. И — чуть в стороне, в инженерной куртке — Кошкин.
Сергей узнал его сразу — виделись в прошлый приезд, весной. Но Кошкин изменился: похудел, появилась ранняя седина в тёмных волосах. Только глаза остались прежними — живые, внимательные. Работа выжимала из него всё.
— Товарищ Сталин, — Бондаренко вытянулся, — добро пожаловать на завод номер сто восемьдесят три!
— Здравствуй, товарищ Бондаренко. Поедем сразу на завод. Хочу видеть машину.
Кортеж двинулся по улицам Харькова.
Большой город, промышленный центр. Заводы, фабрики, рабочие кварталы. Завод номер 183 — бывший паровозостроительный — занимал огромную территорию на окраине.
Сергей смотрел в окно, вспоминал. В прошлый раз он видел А-20 на ранней стадии — угловатый, сырой. С тех пор прошло несколько месяцев. Кошкин присылал отчёты, но бумага — не металл.
— Михаил Ильич, — Сергей повернулся к Кошкину, сидевшему в той же машине. — Расскажи, как идут дела. Без официоза.
Кошкин чуть улыбнулся — он и сам предпочитал разговор без формальностей.
— Прототип А-20 проходит испытания с марта, товарищ Сталин. Машина ездит, стреляет, не разваливается. Это — главное.
— Проблемы?
— Много, товарищ Сталин. Трансмиссия — слабое место. Колёсно-гусеничный привод усложняет конструкцию, снижает надёжность. Двигатель — В-2, дизель — хорош, но сыроват. Перегревается, течёт масло.
— Сроки?
— До серии — минимум год. Может — полтора. Нужно довести машину до ума.
Сергей помолчал.
— А по А-32 — как? Я давал разрешение на чисто гусеничный вариант. Работа идёт?
Кошкин посмотрел на него — быстро, остро.
— Идёт, товарищ Сталин. Но… с трудом. Автобронетанковое управление по-прежнему требует колёсно-гусеничный танк. Ваше разрешение — одно, а задание от военных — другое. Каждую неделю приходят комиссии, требуют отчётов по А-20. На А-32 смотрят как на самодеятельность.
— Я с ними поговорю. Ещё раз.
— Было бы хорошо, товарищ Сталин. Без поддержки сверху — задавят.
На заводе — сразу в испытательный цех.
Бондаренко хотел показать производство, провести экскурсию, но Сергей отмахнулся.
— Потом. Сначала — машина.
Испытательный цех — огромный ангар, пропахший маслом и металлом. В центре — танк.
Сергей остановился, разглядывая.
А-20 был похож на БТ — те же обводы, та же компоновка. Но — крупнее, массивнее. И — наклонная броня, тот самый элемент, который сделает Т-34 легендой.
— Разрешите показать, товарищ Сталин? — Кошкин подошёл к машине.
— Показывай.
Кошкин обошёл танк, объясняя.
— Корпус — сварной, из катаной брони. Толщина лобовой части — двадцать миллиметров, но под наклоном в шестьдесят градусов. Эквивалент — около сорока миллиметров по нормали.
— Немецкие пушки пробьют?
— Нынешние тридцатисемимиллиметровые — нет. С пятисот метров — рикошет. Но немцы не стоят на месте.
— Что они готовят?
— По нашим данным — пятидесятимиллиметровое орудие. Оно пробьёт.
— И что тогда?
— Тогда — нужно усиливать броню. А-32, чисто гусеничный вариант, позволит довести толщину до сорока пяти миллиметров без потери подвижности.
Сергей обошёл машину, провёл рукой по броне. Холодный металл, грубые сварные швы.
— Можно внутрь?
Охрана напряглась, но Сергей уже лез на броню.
Внутри — тесно, но просторнее, чем в БТ. Место механика-водителя, рычаги управления, приборы. Запах масла и свежей краски.
— Тесновато, — сказал он, выбираясь обратно.
— Танк, товарищ Сталин, — Кошкин чуть улыбнулся. — Не дворец.
— Но экипажу должно быть удобно работать. Уставший танкист — плохой танкист.