Берия кивнул медленно.
— Как действуем?
— Для начала — собери полное досье. Все документы с его подписью за тридцать шестой и тридцать седьмой годы. Все запросы, все резолюции. И — свидетельские показания. Наверняка есть люди, которые видели, как он действовал.
— Аресты проводить?
— Пока нет. Сначала — материалы. Когда будет достаточно — доложишь.
— Сроки?
— Две недели. К первому сентября хочу видеть полную картину.
После ухода Берии Сергей долго сидел неподвижно.
Решение принято. Механизм запущен.
Хрущёв — первый. За ним — другие. Эйхе, Постышев, десятки региональных руководителей, которые подписывали списки не глядя. Которые требовали больше арестов, больше расстрелов.
Система должна очиститься. Не формально — по-настоящему. Те, кто творил террор — должны ответить.
Но где граница? Где провести черту между исполнителем и преступником?
Рядовой следователь, который выбивал показания — виноват? Да. Но он выполнял приказы.
Начальник управления, который отдавал приказы — виноват больше? Да. Но и он выполнял приказы сверху.
А тот, кто был сверху? Нарком? Член Политбюро? Сам Сталин?
Сергей потёр лицо руками.
Настоящий Сталин — главный виновник. Он создал систему, он её запустил. Он подписывал списки — тысячи, десятки тысяч имён.
Но настоящего Сталина больше нет. Есть он — человек из другого времени, в чужом теле. Человек, который пытается исправить то, что натворил его предшественник.
Можно ли судить себя за чужие преступления?
Нет. Но можно — нести ответственность. Исправлять, менять, спасать.
И — наказывать тех, кто виноват. По-настоящему виноват.
Через три дня — первый доклад Берии.
— Товарищ Сталин, по Хрущёву. Собрали предварительные материалы.
Он положил на стол новую папку — толще предыдущей.
— Что там?
— Документы с его подписью — сто сорок семь единиц. Запросы на увеличение лимитов — одиннадцать. Резолюции на расстрельных списках — восемьдесят три.
— Общее число жертв?
— По нашим подсчётам — около восьми тысяч человек. Расстреляны или отправлены в лагеря по спискам, которые он завизировал.
Восемь тысяч. Он помнил — цифры могли быть ещё выше. Репрессии свернулись раньше.
Но восемь тысяч — это восемь тысяч жизней.
— Свидетели?
— Есть. Бывшие сотрудники московского НКВД, которые работали с ним напрямую. Некоторые — уже арестованы по делу Ежова. Готовы давать показания.
— О чём?
— О том, как Хрущёв давил на следствие. Требовал ускорить аресты, увеличить лимиты. Лично звонил начальникам управлений, угрожал.
— Достаточно для дела?
— Более чем, товарищ Сталин. Но…
— Но?
Берия помедлил.
— Хрущёв — член ЦК. Первый секретарь Московского горкома. Его арест — это громкое дело. Будут вопросы.
— Какие вопросы?
— Почему он? Почему не другие? Люди начнут думать — кто следующий?
Сергей встал, прошёлся по кабинету.
— Пусть думают. Пусть боятся. Те, кто подписывал списки — должны бояться.
— Это может дестабилизировать…
— Что дестабилизировать? Систему, которая убивала невинных? Пусть дестабилизируется. Нужна новая система — где убивать невинных нельзя.
Берия молчал.
— Лаврентий Павлович, я понимаю твои опасения. Но решение принято. Хрущёв ответит за свои действия. Как и другие — в своё время.
— Когда арестовывать?
— Пока — не арестовывать. Сначала — Политбюро. Я хочу, чтобы дело рассматривалось открыто. Чтобы все видели доказательства.
— Это необычно…
— Это правильно. Хрущёв — не рядовой чекист. Он — руководитель. Его дело должно быть показательным.
Двадцать пятого августа Сергей вынес вопрос на Политбюро.
Заседание было закрытым — только члены и кандидаты. Никаких секретарей, никаких протоколов.
— Товарищи, — начал Сергей, — у меня есть материалы, которые требуют вашего внимания.
Он положил на стол папку с документами.
— Это — досье на товарища Хрущёва. Первого секретаря Московского горкома.
Шёпот прошёл по залу. Молотов нахмурился, Каганович побледнел.
— Какие материалы? — спросил Ворошилов.
— Документы о его участии в репрессиях. При Ежове.
Сергей раскрыл папку.
— Вот запросы на увеличение лимитов по расстрелам. Подпись — Хрущёв. Вот резолюции на списках арестованных. Снова — Хрущёв. Вот показания свидетелей о том, как он давил на следствие, требовал ускорить аресты.
Он обвёл зал взглядом.