Кошкин работает над новым танком. Поликарпов — над новым самолётом. Конструкторы, инженеры, учёные — защищены, могут творить.
Армия не обезглавлена. Промышленность не парализована страхом. Система — всё ещё жестокая, всё ещё опасная — но уже не пожирает себя с прежней яростью.
Хорошо? Наверное. Если смотреть на цифры.
Но цифры — не всё.
Сергей отошёл от окна, налил себе чаю. Остывшего, горького.
За шестнадцать месяцев он научился многому. Научился говорить голосом Сталина — тихим, с грузинским акцентом, с паузами, которые заставляли людей нервничать. Научился ходить его походкой — неторопливой, тяжёлой. Научился курить его трубку, хотя в прошлой жизни не курил никогда.
Научился подписывать приказы, от которых зависели жизни тысяч.
Научился смотреть в глаза людям, которые его боялись — и делать вид, что это нормально.
Научился жить во лжи.
Потому что всё это — ложь. Каждый день, каждый час. Он — не Сталин. Не вождь, не гений, не «отец народов». Он — контуженый сержант из двадцать шестого года, который однажды утром открыл глаза и обнаружил себя в теле диктатора.
И никто об этом не знает.
Светлана называет его папой. Молотов — Кобой. Охрана — товарищем Сталиным. Все они видят одного человека, а он — другой. Совсем другой.
Иногда это сводило с ума. Особенно ночами, когда некому было врать. Когда он лежал в темноте и пытался вспомнить — кем он был раньше? Как звучал его настоящий голос? Как выглядело его настоящее лицо?
Воспоминания тускнели. С каждым месяцем — всё больше. Прошлая жизнь превращалась в сон, а этот кошмар — в реальность.
Единственную реальность, которая у него осталась.
Чай совсем остыл. Сергей отставил стакан, вернулся к окну.
Дождь усилился. Капли барабанили по стеклу, размывая мир снаружи.
Пошло ли на пользу? Вопрос, который он задавал себе каждый день. И каждый день ответ был другим.
Тухачевский жив — это хорошо. Но сколько других погибли до того, как Сергей успел вмешаться? Сколько расстреляны по спискам, которые он не успел отменить?
Ежов арестован — это хорошо. Но на его месте — Берия. Человек, который в той истории был не лучше. Умнее — да. Опаснее — тоже да. Сергей держал его в узде, но надолго ли?
Репрессии сворачиваются — это хорошо. Но система осталась. Лагеря, тюрьмы, страх. Нельзя было отменить всё сразу — это обрушило бы государство. Приходилось действовать постепенно, шаг за шагом. А каждый шаг означал — ещё кто-то пострадал, пока он медлил.
Тысячи освобождённых. Но сотни тысяч — по-прежнему за колючей проволокой.
Конструкторы работают. Но новые танки и самолёты будут только через годы. Успеют ли?
Армия цела. Но обучена ли? Готова ли к войне, которая неизбежна?
Сергей прижался лбом к холодному стеклу.
Иногда он думал — а что, если всё напрасно? Что, если история — река, которую нельзя повернуть? Что, если каждое его действие порождает новые проблемы, новые катастрофы, о которых он даже не догадывается?
Он спас Тухачевского. Но Тухачевский — человек сложный, амбициозный. Не захочет ли он большего? Не станет ли угрозой — той самой, которую выдумал Ежов?
Он посадил Хрущёва. Но на его месте появится кто-то другой. Может быть — хуже. Может быть — умнее, коварнее.
Он держит Берию на поводке. Но поводок может порваться. И тогда — что?
Каждое решение — как камень, брошенный в воду. Круги расходятся, сталкиваются, порождают новые волны. Невозможно предсказать, куда они приведут.
В его истории — всё было известно. Сорок первый год, катастрофа первых месяцев, потом — перелом, победа. Двадцать семь миллионов погибших, но — победа.
А здесь? Что будет здесь?
Может, лучше. Может, хуже. Он не знал.
Никто не знал.
За дверью — шаги. Охрана меняется, ночная смена заступает.
Сергей отошёл от окна, сел за стол. Перед ним — бумаги. Отчёты, докладные, проекты постановлений. Бесконечный поток дел, которые требовали решения.
Он взял первый лист, попытался читать. Буквы расплывались перед глазами.
Усталость. Не физическая — другая. Усталость от бесконечной игры, от вечной маски, от необходимости каждую секунду быть тем, кем он не был.
Светлана спрашивала недавно — почему у него такие грустные глаза? Он отшутился, перевёл разговор. Но она заметила. Дети видят то, что взрослые не хотят показывать.
Грустные глаза. Да. Потому что он — один. Абсолютно, безнадёжно один.
Нельзя рассказать никому. Ни Молотову, ни Берии, ни даже Светлане. «Знаешь, дочка, я — не твой папа. Твой папа умер год назад, а я — пришелец из будущего, который занял его тело.»