— Освободить. До начала озимого сева успеем?
— Успеем, товарищ Сталин.
— Действуй.
Сергей положил трубку.
Триста человек. Механизаторы, трактористы. Люди, которые умеют работать. Сидят в камерах, потому что кому-то нужно было выполнить план по арестам.
Система, которая пожирала сама себя.
На следующий день — продолжение работы.
Сергей вызвал руководителей Наркомата путей сообщения. Вопрос — перевозка зерна.
— Сколько вагонов задействовано на зернопервозках?
— Около восьмидесяти тысяч в пиковый период, товарищ Сталин.
— Хватает?
— Не всегда. В отдельные дни — очереди на погрузку до недели.
— Неделя ожидания — это потери зерна?
— Так точно, товарищ Сталин. Особенно если дождь.
— Сколько нужно дополнительных вагонов?
— Для комфортной работы — ещё двадцать-тридцать тысяч.
— Где взять?
— Построить, товарищ Сталин. Или перераспределить с других перевозок.
— С каких можно перераспределить?
— Сложный вопрос. Всё расписано — уголь, руда, лес, военные грузы.
Опять та же проблема. Всё связано со всем. Дёрнешь в одном месте — отзовётся в другом.
— Хорошо. Подготовьте анализ — откуда можно временно, на период уборки, снять вагоны без критического ущерба. К следующему году хочу видеть план.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
К концу сентября — первые результаты.
Из Западной Сибири пришла телеграмма: двести восемьдесят семь механизаторов освобождены из-под стражи. Дела прекращены. Люди возвращаются к работе.
Глава 47
Небо Арагона
Глава написана на основе собирательного образа советских лётчиков-добровольцев в Испании. При создании использованы мемуары Георгия Захарова «Я — истребитель», воспоминания из сборника «Под небом Испании» (1968), а также исторические исследования боёв на Арагонском фронте осенью 1937 года.
Главный герой главы — вымышленный персонаж, старший лейтенант Алексей Костров. Однако упоминаемые в тексте командиры и события реальны: Павел Рычагов командовал истребительной группой в Испании в 1936−37 годах, бои за Бельчите происходили в августе-сентябре 1937 года, появление новых модификаций Bf-109 действительно изменило расклад сил в воздухе осенью 1937 года.
23 сентября 1937 года. Аэродром Сариньена, Арагон.
Рассвет пришёл с запахом пыли и горелого масла.
Алексей Костров сидел на ящике из-под патронов, глядя, как механики возятся с его «ишачком». Мотор М-25 капризничал третий день — перегревался на высоте, терял обороты. Механик Педро, маленький каталонец с вечно замасленными руками, разводил руками и говорил что-то быстрое, непонятное.
— Маньяна, — повторял он. — Маньяна.
Завтра. Всё — завтра. Испанское слово, которое Костров возненавидел за три месяца войны.
Запчастей не было. Новый карбюратор обещали ещё две недели назад — не пришёл. Где-то в Средиземном море итальянские подлодки топили советские транспорты. Где-то в Москве, наверное, писали гневные ноты. А здесь, на пыльном аэродроме под Сарагосой, приходилось летать на том, что есть.
Костров затянулся папиросой — «Казбек», последняя пачка из дома. Испанские сигареты были дрянью, крошились и воняли.
Три месяца. Девяносто два дня с того момента, как он сошёл с парохода в Картахене. Другое имя в документах — Алехандро Костро, волонтёр из Мексики. Другая форма — без знаков различия, без орденов. Другая жизнь.
Но небо — то же самое. И смерть — та же.
Эскадрилья базировалась в Сариньене с августа, после падения Бельчите.
Бельчите. Костров помнил этот город — вернее, то, что от него осталось. Руины, трупы на улицах, запах, который не выветривался неделями. Республиканцы взяли его штурмом, потеряв тысячи людей. Победа? Наверное. Но какой ценой.
В эскадрилье осталось одиннадцать машин из шестнадцати. Пятеро лётчиков погибли за последний месяц — трое в боях, один разбился при посадке, ещё один сгорел на земле, когда «Хейнкели» накрыли аэродром.
Командир эскадрильи, капитан Рычагов, ходил мрачный и злой. Он летал почти каждый день, хотя ему запрещали — слишком ценный, слишком опытный. Но Рычагов запретов не признавал. «Командир должен быть впереди», — говорил он. И был.
Костров уважал его. Боялся — немного. Рычагов был из тех людей, рядом с которыми чувствуешь себя мальчишкой, даже если тебе двадцать шесть и за плечами — сто двадцать боевых вылетов.
— Товарищ старший лейтенант!
Костров обернулся. Связной — молодой испанец, почти мальчик — бежал от командного пункта.