— Атакуют! Справа, сверху!
Он бросил «ишачка» наперерез, ловя ведущего в прицел. Очередь из ШКАСов — мимо. «Мессер» мелькнул перед носом и ушёл вниз, в пике.
Второй немец проскочил мимо, полоснув очередью по бомбардировщику. «Катюша» вздрогнула, из мотора повалил дым.
— Гонсалес подбит! — крик в эфире.
Подбитый бомбардировщик начал снижаться, отставая от строя. Остальные — держали курс, тяжело переваливаясь в воздухе.
Костров развернулся, ища цель. «Мессеры» уже были высоко — набирали высоту для новой атаки. Догнать их на «ишачке» — невозможно.
— Держать строй! — голос Рычагова. — Прикрываем бомбардировщики!
Вторая атака — через две минуты. На этот раз немцы шли тремя группами, с разных направлений.
Костров увидел, как Хуан Гарсия бросил свой истребитель навстречу атакующим — в лоб, на встречных курсах. Безумие, самоубийство.
— Хуан, назад!
Поздно. «Мессер» и «ишачок» сошлись, обменялись очередями. Оба — мимо. Разминулись в метрах, разошлись, развернулись.
И тут Хуан совершил ошибку. Вместо того чтобы уйти вниз, под защиту товарищей, он полез вверх — за немцем.
— Хуан, нет!
Второй «мессер» — тот, которого Хуан не видел — зашёл ему в хвост. Короткая очередь, вспышка. «Ишачок» Гарсии задымил, клюнул носом и пошёл вниз, беспорядочно вращаясь.
Парашют не раскрылся.
Бой длился семнадцать минут.
Потом — по часам. А тогда казалось — вечность. Пот заливал глаза, руки сводило от напряжения, мотор ревел на пределе.
Костров дважды стрелял, один раз — точно попал. Видел, как «мессер» задымил, потянул в сторону своих. Сбитый или повреждённый — неизвестно.
Бомбардировщики дошли до цели. Сбросили бомбы — Костров видел вспышки внизу, у переправы. Развернулись, пошли домой.
Немцы преследовали до самого фронта. Потом — отстали. Горючее, наверное. Или — приказ.
Из восьми истребителей вернулись шестеро. Хуан Гарсия погиб. Баранов — пропал. Его никто не видел после третьей атаки.
Может, выпрыгнул. Может, сел на вынужденную. Может — убит.
Костров приземлился на последних каплях горючего. Мотор чихнул и заглох прямо на полосе — пришлось катиться по инерции.
Выбрался из кабины, сел на крыло. Руки тряслись.
Педро подбежал, что-то говорил. Костров не слушал. Смотрел в небо — пустое, равнодушное.
Хуан. Серёга.
Семнадцать минут.
Вечером пришла радиограмма: Баранов жив.
Сел на вынужденную в расположении республиканцев, повредил машину, но сам цел. Завтра вернётся.
Костров сидел у костра, пил терпкое испанское вино. Рядом — Петренко, Зайцев, остальные. Молчали. После боя всегда так — говорить не хочется.
Рычагов появился поздно, сел рядом.
— Завтра — отдых. Машины в ремонт, люди — спать.
— А послезавтра? — спросил кто-то.
— Послезавтра — снова. Пока есть чем летать и кому.
Он помолчал.
— Гарсию похороним завтра. Тело нашли.
Костров кивнул. Хуан был хорошим парнем. Горячим, глупым — но хорошим.
— Товарищ капитан, — он подал голос. — «Мессеры» — они сильнее нас. На высоте.
— Знаю.
— Так что же делать?
Рычагов посмотрел на него.
— Учиться. Не лезть на высоту. Навязывать свой бой — на виражах, на вертикалях. Там мы лучше.
— А если они не хотят такой бой?
— Тогда — терпеть. Выживать. Прикрывать своих.
Он отхлебнул вина.
— Мы здесь не для того, чтобы выиграть войну, Костров. Это — не наша война. Мы здесь, чтобы учиться. Чтобы потом, когда будет наша война — знать, как воевать.
— А испанцы?
— Испанцам — помогаем, чем можем. Но… — он не договорил.
Костров понял. Испания проигрывала. Медленно, упорно — но проигрывала. Все это видели, хотя вслух не говорили.
— Пиши рапорты, — сказал Рычагов. — Подробно. Что видел, как дрались, какие ошибки. Всё пригодится.
— Кому?
— Тем, кто придёт после нас. И тем, кто будет воевать дома.
Ночью Костров не мог уснуть.
Лежал на койке в душном бараке, слушал храп товарищей, думал.
Три месяца войны. Девятнадцать воздушных боёв. Два подтверждённых сбитых, один — вероятный. Жив, цел, даже не ранен.
Повезло? Да. Но везение — штука ненадёжная. Хуан тоже был везучим — до сегодняшнего дня.
Что он напишет домой? Что напишет матери Серёги, если тот не вернётся? «Ваш сын погиб, выполняя интернациональный долг»? Казённые слова, пустые.
А правду — нельзя. Правда — в том, что они летают на устаревших машинах, без запчастей, без нормального снабжения. Что немцы — сильнее, техника у них лучше, пилоты — не хуже. Что Испания проигрывает, и все жертвы — может быть, напрасны.