Суд над Николаем Ивановичем Ежовым — бывшим наркомом внутренних дел, бывшим «железным наркомом», бывшим карающим мечом революции.
Теперь — подсудимым.
Первый день — оглашение обвинения.
Вышинский читал долго, почти три часа. Список преступлений занимал сорок семь страниц.
«…Организация массовых репрессий против невинных граждан СССР…»
«…Фальсификация уголовных дел с целью выполнения произвольно установленных „лимитов“ на аресты и расстрелы…»
«…Применение незаконных методов следствия, включая физическое воздействие на подследственных…»
«…Создание преступной системы, при которой признание обвиняемого являлось единственным доказательством вины…»
«…Попытка вооружённого государственного переворота 22 июня 1937 года…»
Ежов сидел на скамье подсудимых — маленький, осунувшийся, постаревший на десять лет за пять месяцев. Смотрел в пол, не поднимая глаз.
Тот самый человек, при одном имени которого дрожали миллионы. Теперь — жалкий, сломленный.
Показания свидетелей начались на второй день.
Первым вызвали бывшего следователя НКВД — Родоса. Того самого, который «работал» с Тухачевским, с Якиром, с десятками других.
— Расскажите суду, — Вышинский стоял перед ним, — какие методы применялись при допросах?
Родос молчал. Потом — заговорил, тихо, монотонно:
— Избиения. Резиновые дубинки, кулаки, сапоги. Лишение сна — сутками, неделями. Карцер. Угрозы семьям — арестовать жену, детей.
— Это были ваши личные инициативы?
— Нет. Приказы сверху. От наркома Ежова лично.
— Есть доказательства?
— Есть. Записки, телефонограммы. «Ускорить следствие», «добиться признания любой ценой», «применить физическое воздействие».
Родос достал из кармана мятые бумаги — их передали суду ещё на предварительном следствии.
— Вот. Подпись Ежова. Дата — март тридцать седьмого.
В зале — шёпот, движение. Журналисты строчили в блокнотах.
Ежов по-прежнему смотрел в пол.
Следующий свидетель — Фриновский, бывший заместитель Ежова.
Он говорил охотнее — торопился, перебивал сам себя. Понимал: чем больше расскажет о Ежове, тем меньше достанется ему самому.
— Существовали планы по арестам, — объяснял он. — Каждая область получала «лимит» — сколько людей арестовать, сколько расстрелять. Лимиты спускались сверху, от наркома.
— Откуда брались цифры?
— Произвольно. Нарком решал — этой области нужно пятьсот расстрелов, этой — тысячу. Без всякой связи с реальными преступлениями.
— И эти лимиты выполнялись?
— Перевыполнялись, гражданин прокурор. Местные начальники соревновались — кто больше арестует. За перевыполнение — награды, повышения. За невыполнение — подозрение в «мягкотелости».
— То есть людей арестовывали не за преступления, а для выполнения плана?
— Да. Именно так.
Снова шёпот в зале. Иностранные журналисты переглядывались — такого они не ожидали.
На третий день — показания жертв.
Первым вышел Рокоссовский — будущий маршал, тогда ещё комбриг. Арестован в августе тридцать шестого, освобождён в марте тридцать седьмого.
Высокий, худой, с седыми висками — хотя ему не было и сорока пяти.
— Расскажите суду, — Вышинский говорил мягче, чем со следователями, — что с вами происходило после ареста.
Рокоссовский молчал несколько секунд. Потом заговорил — ровно, без эмоций:
— Меня обвинили в участии в «военно-фашистском заговоре». Требовали признать связь с Тухачевским, с японской разведкой, с польской разведкой.
— Вы были знакомы с Тухачевским?
— Встречались на совещаниях. Не более того.
— Что происходило на допросах?
Пауза. Рокоссовский смотрел прямо перед собой.
— Меня били. Каждый день, по несколько часов. Выбили зубы, сломали рёбра. Не давали спать — если засыпал, обливали холодной водой. Держали в карцере — каменный мешок, метр на метр, стоять можно, лечь — нельзя.
В зале — тишина. Абсолютная.
— Сколько это продолжалось?
— Семь месяцев.
— Вы подписали признание?
— Нет.
— Почему?
Рокоссовский впервые посмотрел на Ежова — долгим, тяжёлым взглядом.
— Потому что я не предатель. И никогда им не был.
После Рокоссовского — другие.
Инженер с Уралмаша — арестован за «вредительство», провёл в тюрьме восемь месяцев. Обвинение: станок сломался. Доказательства: собственное признание, выбитое на третью неделю допросов.
Учительница из Смоленска — арестована за «антисоветскую агитацию». На уроке литературы прочитала стихотворение Есенина. Донёс ученик — сын местного партработника.