Колхозник из-под Воронежа — арестован за «кулацкий саботаж». Не выполнил план по сдаче зерна — потому что зерна не было, неурожай. Провёл в лагере год, вернулся инвалидом.
История за историей. Лицо за лицом. Судьба за судьбой.
К концу третьего дня даже видавшие виды журналисты выглядели потрясёнными.
На четвёртый день — допрос самого Ежова.
Он встал, когда его вызвали. Шёл к трибуне медленно, шаркая ногами.
— Подсудимый Ежов, — Вышинский стоял напротив, — признаёте ли вы себя виновным?
Долгая пауза. Ежов смотрел в зал — на лица, которые когда-то смотрели на него со страхом.
— Да, — сказал он наконец. — Признаю.
— Во всех пунктах обвинения?
— Во всех.
— Расскажите суду, как функционировала система репрессий.
Ежов заговорил — тихо, монотонно, как автомат:
— Всё начиналось с приказов. Я получал установки — усилить борьбу с врагами народа. Я спускал эти установки вниз — начальникам управлений, областным наркомам. Они — ещё ниже.
— Кто давал вам установки?
Пауза. Ежов поднял глаза — впервые за весь процесс.
— Я действовал в рамках своих полномочий.
— Это не ответ на вопрос.
— Это единственный ответ, который я могу дать.
Вышинский не стал настаивать. Сергей, читая стенограмму, понял — Ежов не станет называть имён. Не потому что защищает кого-то. Потому что понимает: если начнёт — процесс выйдет из-под контроля.
А может — просто устал. Хотел, чтобы всё закончилось.
Допрос продолжался шесть часов.
Ежов рассказывал о «лимитах», о «тройках», о механизме фальсификаций. Говорил ровно, без эмоций — как о чужой жизни.
— Вы понимали, что арестовываете невинных?
— Понимал.
— Почему продолжали?
Молчание.
— Подсудимый, ответьте на вопрос.
— Потому что… — Ежов замялся. — Потому что так было нужно. Так мне казалось.
— Кому нужно?
— Делу. Революции. Стране.
— Вы и сейчас так считаете?
Ежов долго молчал. Потом — покачал головой:
— Нет. Теперь — нет.
На пятый день — речь обвинителя.
Вышинский говорил три часа. Подводил итоги, цитировал показания, делал выводы.
'Перед нами — не просто преступник. Перед нами — создатель преступной системы. Системы, которая превратила органы государственной безопасности в машину террора против собственного народа.
Сотни тысяч невинных людей прошли через застенки НКВД. Десятки тысяч — расстреляны. Десятки тысяч — погибли в лагерях.
За каждую из этих смертей несёт ответственность человек, сидящий на скамье подсудимых.
Николай Иванович Ежов — палач. Палач, возомнивший себя судьёй. Палач, решавший, кому жить, а кому умереть.
Теперь — судьёй стал народ. И народ выносит приговор.'
Вышинский повернулся к судьям:
«Прошу признать подсудимого виновным по всем пунктам обвинения и приговорить к высшей мере социальной защиты — расстрелу.»
Приговор огласили на шестой день.
Зал замер, когда председатель суда — Ульрих — начал читать.
«…Признать виновным по всем пунктам обвинения…»
«…Учитывая тяжесть совершённых преступлений…»
«…Учитывая признание вины и содействие следствию…»
Сергей читал стенограмму, зная, что будет дальше. Он сам — через Вышинского — передал суду рекомендацию.
«…Приговорить к двадцати пяти годам заключения в исправительно-трудовом лагере с конфискацией имущества и поражением в правах.»
Не расстрел. Лагерь.
В зале — шум, возгласы. Журналисты переглядывались — такого финала не ожидал никто.
Ежов стоял неподвижно. Потом — медленно опустился на скамью.
Жить. Ему дали жить.
Двадцать пять лет — в тех самых лагерях, куда он отправлял других.
Вечером того же дня — совещание на Ближней даче.
Молотов, Ворошилов, Каганович, Берия. Ближний круг.
— Коба, — Молотов первым нарушил молчание, — почему не расстрел? Люди не поймут.
— Люди поймут, — ответил Сергей. — Расстрел — это быстро и просто. Секунда — и нет человека. А двадцать пять лет в лагере — это долго и трудно. Каждый день — напоминание.
— Но он может сбежать. Или… — Ворошилов замялся.
— Или что? Организовать заговор из лагеря? — Сергей покачал головой. — Нет. Ежов сломлен. Он не опасен.
Берия молчал, наблюдал.
— Есть и другая причина, — продолжил Сергей. — Расстрел — это точка. Конец истории. А нам нужно, чтобы история продолжалась. Чтобы люди помнили — не только что Ежов делал, но и что с ним стало.
— Пример для других? — спросил Каганович.
— Именно. Пример того, что происходит с теми, кто злоупотребляет властью. Сегодня — нарком, завтра — заключённый. Никто не защищён, если переступит черту.