Молчание.
— И ещё, — Сергей обвёл взглядом присутствующих. — Процесс был открытым. Весь мир видел, что мы не прячем правду. Что мы способны судить своих, когда они виноваты. Это важно.
Молотов медленно кивнул:
— Понимаю. Политически — разумно.
— Не только политически. Справедливо.
После совещания — разговор с Берией наедине.
— Лаврентий Павлович, — Сергей смотрел на нового наркома, — ты понимаешь, что означает этот приговор?
— Понимаю, товарищ Сталин.
— Объясни.
Берия снял пенсне, протёр.
— Это означает, что должность наркома внутренних дел — не защищает от суда. Что за преступления придётся отвечать. Что… — он замялся.
— Что?
— Что мне следует работать иначе, чем Ежов.
— Правильно понимаешь.
Сергей встал, подошёл к окну.
— Я дал тебе власть, Лаврентий. Большую власть. Но эта власть — не твоя собственность. Она — инструмент. Для защиты страны, не для террора против неё.
— Я понимаю, товарищ Сталин.
— Надеюсь. Потому что если ты пойдёшь по пути Ежова… — он повернулся, посмотрел Берии в глаза. — То окажешься там же, где он сейчас. Только приговор будет другим.
Берия выдержал взгляд.
— Я понял, товарищ Сталин. Не подведу.
— Посмотрим.
Ночью — один в кабинете.
Сергей читал отклики на процесс. Телеграммы из регионов, сводки НКВД о настроениях, вырезки из иностранных газет.
Советские газеты — «Правда», «Известия» — писали о «справедливом возмездии», о «торжестве социалистической законности». Тон — одобрительный, но сдержанный.
Иностранные — разделились. Левые хвалили: «СССР показывает пример самоочищения». Правые критиковали: «Показательный процесс, как всегда». Но даже критики признавали — открытость процесса стала неожиданностью.
Отклики из регионов — осторожные. Партийные секретари докладывали о «единодушном одобрении трудящихся». Верить этому не стоило — но и открытого недовольства не было.
Сводки НКВД о настроениях — интереснее. Агенты докладывали о разговорах в очередях, в трамваях, на кухнях.
«Наконец-то судят тех, кто сажал невинных…»
«Почему не расстреляли? Мало ему лагеря…»
«А другие? Кто ещё ответит?»
«Может, теперь полегче станет…»
Последняя фраза — чаще других.
Может, теперь полегче станет.
Надежда. Осторожная, недоверчивая — но надежда.
Сергей отложил бумаги, откинулся в кресле.
Процесс закончен. Ежов осуждён. Первая страница — перевёрнута.
Глава 52
Полночь
31 декабря 1937 года
Ёлка стояла в углу гостиной — высокая, до потолка, украшенная стеклянными шарами и бумажными гирляндами.
Светлана сама выбирала игрушки — целый день провела за этим, раскладывая, примеряя, переставляя. Сергей помогал — держал стремянку, подавал верхние ветки, вешал звезду на макушку.
— Папа, смотри! — она отбежала на середину комнаты, оглядывая результат. — Красиво?
— Очень красиво.
— Лучше, чем в прошлом году?
Сергей не помнил прошлого года — точнее, помнил, но не так. Прошлый Новый год он встречал в госпитале, в Ростове, с капельницей в вене и трещинами на потолке.
— Гораздо лучше, — сказал он.
Светлана просияла.
Ужин был простым — по меркам кремлёвских приёмов.
Сергей настоял: никаких гостей, никаких официальных лиц. Только он и Светлана. Семья.
Странное слово — семья. Он привык думать о себе как об одиночке. Мать умерла, отца не помнил, жены не было. А теперь — дочь. Не его дочь, дочь человека, чьё тело он занял.
Но за полтора года — стала его. По-настоящему.
— Папа, — Светлана ковыряла вилкой салат, — а что будет в новом году?
— Что ты имеешь в виду?
— Ну… что-нибудь хорошее будет?
Сергей посмотрел на неё — одиннадцатилетнюю девочку с серьёзными глазами.
— Будет, — сказал он. — Обязательно будет.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она улыбнулась — светло, доверчиво.
Он не знал, сможет ли сдержать обещание. Но — должен был попытаться.
После ужина — подарки.
Светлана получила книги — полное собрание Пушкина в красивом переплёте. Она любила читать, это Сергей выяснил за полтора года. Читала всё подряд — сказки, стихи, романы. Глотала книги, как воздух.
— Папа! — она прижала том к груди. — Спасибо! Это… это замечательно!
— Рад, что понравилось.
— А ты? Что ты хочешь в подарок?
Что он хотел? Мира. Времени. Возможности изменить то, что казалось неизменным.
— Ничего не нужно, — сказал он. — У меня всё есть.