Светлана нахмурилась — не поверила. Потом — выбежала из комнаты, вернулась через минуту с чем-то в руках.
— Вот! Я сама сделала!
Она протянула ему листок — рисунок цветными карандашами. Дом, деревья, двое людей — большой и маленький — держатся за руки.
— Это мы, — объяснила Светлана. — Ты и я. На даче.
Сергей смотрел на рисунок. Простой, детский — и почему-то сжимающий горло.
— Спасибо, — сказал он. — Это лучший подарок.
— Правда?
— Правда.
К одиннадцати Светлана начала клевать носом.
— Иди спать, — сказал Сергей. — Завтра — новый год, нужно выспаться.
— А ты?
— Я ещё посижу. Подожду полночь.
— Без меня?
— Ты устала.
— Нет! — она замотала головой. — Хочу встретить с тобой! Пожалуйста!
Он не смог отказать.
Они сидели на диване, укрывшись пледом. Светлана прижималась к его боку, боролась со сном. Сергей смотрел на ёлку, на мерцание свечей, на тёмное окно.
Без пятнадцати двенадцать она всё-таки уснула — голова упала ему на плечо, дыхание стало ровным.
Сергей не шевелился, чтобы не разбудить.
Полночь.
Где-то далеко — куранты, салюты, крики «ура». Здесь, на даче — тишина. Только потрескивание дров в камине, только сопение Светланы.
1938 год.
Сергей сидел неподвижно, думал.
Что он оставляет позади?
Год — странный, невозможный, безумный. Год, в котором он проснулся в чужом теле и чужом времени. Год, в котором пытался изменить историю — не зная, получится ли.
Ежов арестован и осуждён. Террор — остановлен, хотя не прекращён полностью. Семь тысяч человек вышли на свободу. Мало. Но — живые.
Тухачевский жив. Якир, Уборевич, Корк — живы. Армия сохранила командиров, которых должна была потерять. Это что-то значит? Наверное. Война покажет.
Поликарпов работает над И-180. Кошкин — над А-32. Яковлев, Лавочкин, Ильюшин — каждый над своим проектом. Через два-три года — новые самолёты, новые танки. Если успеют.
Испания — проигрывает, но держится. Лётчики и танкисты получают опыт. Рапорты идут в Москву — тактика, ошибки, уроки. Кто-то их читает? Кто-то учитывает?
Зимняя форма. Смешная деталь на фоне всего остального. Но — тысячи жизней в будущих зимних кампаниях. Если успеют наладить производство.
Светлана. Девочка, которая стала якорем. Напоминанием о том, зачем всё это.
Что впереди?
Сергей знал — в общих чертах. История, которую он помнил из будущего.
1938 — Аншлюс Австрии. Гитлер поглощает первую страну, мир молчит. Мюнхен — Чемберлен машет бумажкой, обещает «мир для нашего поколения». Через год — война.
1939 — Польша. Блицкриг. Начало Второй мировой. Договор с Германией — так было. Здесь — тоже? Или можно иначе?
И Финляндия. Зимняя война. Позор, который едва не стал катастрофой. Красная армия, не готовая к войне, утопающая в снегах Карелии. Тысячи обмороженных, тысячи погибших от глупости и неготовности.
Здесь — можно изменить? Шерстяная форма, которую он заказал. Уроки Испании, которые учитывают. Командиры, которых не расстреляли.
Может быть. Может быть.
1940 — Франция. Шесть недель — и Европа под Гитлером. Англия одна, СССР — следующий в очереди.
1941 — июнь. Двадцать второе число. Четыре утра. «Говорит Москва…»
Три года и шесть месяцев. Тысяча двести семьдесят дней.
Успеет?
Светлана пошевелилась во сне, что-то пробормотала.
Сергей осторожно поправил плед, укрыл её плечи.
Ради неё. Ради миллионов таких, как она. Детей, которые не должны погибнуть в войне, которую можно — нет, нужно — выиграть.
Он встал, осторожно переложив Светлану на подушки. Она не проснулась — только вздохнула, свернулась калачиком.
Подошёл к окну.
За стеклом — ночь. Снег, темнота, редкие огни вдалеке. Москва спала, не зная, что её ждёт.
Он знал. И это знание — было проклятием и благословением одновременно.
Проклятие — потому что видел будущее. Войну, смерть, страдания. Двадцать семь миллионов погибших. Можно ли уменьшить эту цифру? На сколько? На миллион? На пять? На десять?
Благословение — потому что мог действовать. Не просто знать — менять. Каждое решение — камень в воду, круги расходятся.
Тухачевский жив — что это изменит? Может, армия будет готова лучше. Может, первые недели войны пройдут иначе. Может — немцы не дойдут до Москвы.
А может — ничего не изменится. Может, история — река, которую нельзя повернуть. Может, все его усилия — песок сквозь пальцы.
Он не знал. Никто не знал.
Можно было только — пытаться.
На столе в кабинете — стопка документов. Отчёты, планы, сводки. Работа, которая не заканчивалась никогда.