— Угу. Поэтому ты вздрагиваешь, когда дверь хлопает. Поэтому не спишь. Поэтому у тебя руки трясутся, когда думаешь, что никто не видит.
Сергей посмотрел на свои руки. Лежат на одеяле, спокойные. Сейчас — спокойные.
— Это пройдёт, — сказал он.
— Может, пройдёт. А может, нет. Моё дело — сделать так, чтобы прошло. Твоё дело — не мешать.
Ашотян встал, поправил халат.
— Вечером медсестра принесёт новые таблетки. Выпьешь — и спать. Не геройствуй.
— Я не геройствую.
— Все вы так говорите.
Он вышел. Дверь закрылась мягко, без хлопка. Сергей всё равно дёрнулся.
Телефон лежал на тумбочке, заряженный, бесполезный. Звонить было некому.
Мать умерла три года назад — рак, быстро, почти без мучений. Отца Сергей не помнил, тот ушёл, когда сыну было четыре. Братьев-сестёр нет. Жены нет — была девушка, давно, ещё до первого контракта, но она не стала ждать, и правильно сделала. Чего ждать-то? Цинковый гроб?
Друзья — были. Димка Соловьёв, Костя Мальцев, Артур Геворкян. Димка — в земле под Воронежем. Костя — в госпитале Бурденко, без обеих ног. Артур — где-то в Сирии, ещё воюет, если жив.
Сергей взял телефон, открыл контакты. Пролистал. Имена, номера, фотографии. Половина — мёртвые. Четверть — покалеченные. Остальные — чужие, случайные, ненужные.
Он положил телефон обратно.
За окном темнело. Январь, четыре часа — уже сумерки. Снег перестал, но небо было тяжёлым, набрякшим, готовым разродиться снова.
Сергей подумал, что надо бы встать, пройтись по коридору, размять ноги. Врачи говорили — движение полезно, нельзя лежать целыми днями. Но вставать не хотелось. Ничего не хотелось.
Это было хуже всего — пустота. Не боль, не страх, не злость. Просто пустота. Как будто внутри выключили свет, и там теперь темно, и холодно, и ничего нет.
В Сирии было проще. Там была цель — выжить. Задача — выполнить приказ. Враг — понятный, видимый, в него можно стрелять. Всё просто, всё ясно.
А тут — что? Лежать, глотать таблетки, ждать комиссии. Потом — если повезёт — обратно в строй. Если не повезёт — на гражданку, инвалидность, пенсия, пустая квартира.
Тридцать восемь лет. Ни семьи, ни дома, ни смысла.
Отличная жизнь, Волков. Просто отличная.
Медсестра пришла в семь — молодая, светловолосая, с усталым лицом конца смены. Принесла таблетки в пластиковом стаканчике: белая, жёлтая, голубая. Красиво, как конфеты.
— Это новые, — сказала она. — Доктор Ашотян назначил. Снотворное сильное, так что сразу ложитесь.
— Угу.
— И капельницу поменяю. Последняя на сегодня.
Она возилась с капельницей, меняла пакет, проверяла катетер. Руки ловкие, привычные. Сколько таких, как он, прошло через эти руки? Сотни? Тысячи?
— Как вас зовут? — спросил Сергей.
Она удивлённо подняла глаза.
— Лена.
— Сергей.
— Я знаю. У вас на браслете написано.
Он посмотрел на пластиковый браслет на запястье. «Волков С. А., 1986 г.р., палата 12». Вся жизнь в одной строчке.
— Давно работаете?
— Пять лет.
— Нравится?
Она пожала плечами.
— Работа как работа. Кому-то надо делать.
— Это да.
Лена закончила с капельницей, выпрямилась.
— Таблетки выпейте сразу. Через полчаса начнёт действовать. И телефон лучше уберите, а то уснёте — упадёт.
— Спасибо.
— Не за что. Спокойной ночи.
Она ушла. Дверь закрылась — мягко, без хлопка. Сергей всё равно напрягся, но не дёрнулся. Прогресс.
Он посмотрел на таблетки. Белая, жёлтая, голубая. Проглотил все разом, запил водой из стакана. Вода была тёплая, невкусная.
Откинулся на подушку. Потолок. Трещины. Капельница — кап, кап, кап.
Через полчаса, сказала Лена. Ладно. Полчаса можно потерпеть.
Темнота пришла раньше — не через полчаса, через пятнадцать минут. Мягкая, обволакивающая, как тёплое одеяло. Сергей почувствовал, как тяжелеют веки, как расслабляются мышцы, как уходит боль из головы.
Хорошие таблетки. Надо будет сказать Ашотяну спасибо.
Мысли путались, расплывались. Потолок качался, трещины складывались в узоры — лица, буквы, карты. Сирия. Пальмира. Жёлтые холмы. Рыжая вспышка.
Нет. Не надо. Не сейчас.