Сергей встал, подошёл к окну. Говорил, не оборачиваясь.
— Мне не нужны аресты ради арестов. Мне не нужны признания, выбитые под пытками. Мне нужна безопасность страны. Настоящая безопасность.
— Я понимаю, товарищ Сталин.
— Нет. Пока не понимаешь. Но поймёшь.
Он обернулся, посмотрел Ежову в глаза.
— Враги есть. Настоящие враги — шпионы, диверсанты, террористы. Твоя задача — их найти. Найти и обезвредить. Но если вместо врага ты притащишь мне невиновного человека — отвечать будешь ты. Лично. Это ясно?
Ежов вскочил, вытянулся.
— Так точно, товарищ Сталин. Ясно.
— Хорошо. Теперь — вот список.
Сергей достал из ящика бумагу — тот самый список от Серго.
— Шестнадцать человек из Наркомата тяжёлой промышленности. Арестованы за последние два месяца. Проверь каждого. Лично проверь — не через следователей, которые их сажали. Если найдёшь, что обвинения — туфта, — освободить. Если есть реальные доказательства — доложить мне.
Ежов взял список. Руки чуть дрожали.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— Срок — неделя. Иди.
Ежов вышел — быстро, почти бегом.
Сергей смотрел ему вслед и думал: сработает или нет?
Ежов напуган. Это хорошо — напуганный Ежов будет осторожнее. Но напуганный Ежов может быть и опасен — загнанный в угол зверь кусается.
Нужно следить. Нужно контролировать. Нужно быть готовым к любому повороту.
Глава 8
Светлана
Она появилась неожиданно — влетела в кабинет без стука, без предупреждения, как будто имела на это полное право.
— Папа!
Сергей поднял голову от документов. В дверях стояла девочка — худенькая, рыжеватая, с косичками и веснушками на носу. Лет десять, может, одиннадцать. Школьная форма, белый фартук, пионерский галстук.
Светлана. Дочь Сталина.
Он знал о ней — читал когда-то, видел фотографии. Потом она эмигрирует, напишет мемуары, умрёт в Америке. Но это потом, через десятилетия. А сейчас перед ним — ребёнок. Просто ребёнок, который прибежал к отцу.
— Папа, ты обещал! — она подбежала к столу, встала напротив, уперев руки в бока. — Обещал, что поедем на дачу на выходных! А сегодня уже суббота, и ты опять работаешь!
Сергей не знал, что сказать. Он не помнил такого обещания — да и не мог помнить. Это был не он.
— Светлана… — начал он.
— Не «Светлана»! Ты всегда так — «Светлана, подожди», «Светлана, потом», «Светлана, у папы дела». А я жду и жду, и всё никогда!
Голос дрожал. Глаза блестели — вот-вот заплачет.
Сергей почувствовал что-то странное. Не страх — к страху он привык. Что-то другое. Неловкость? Жалость? Нежность?
Он встал из-за стола, подошёл к девочке. Присел на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне.
— Ты права, — сказал он тихо. — Я много работаю. Слишком много.
Светлана шмыгнула носом.
— Ты всегда так говоришь.
— Знаю. Но сегодня… — он посмотрел на часы. Четвёртый час дня. Документы подождут. — Сегодня давай погуляем. Хочешь?
Она недоверчиво посмотрела на него.
— Правда?
— Правда.
— И ты не убежишь через пять минут, потому что «срочное дело»?
— Не убегу. Обещаю.
Светлана смотрела на него — изучающе, серьёзно. Потом лицо её просветлело.
— Ладно. Только давай к пруду! Там утки вернулись, я хочу их покормить.
— Давай к пруду.
Она схватила его за руку — маленькая ладошка в большой, грубой ладони — и потащила к двери.
— Пойдём-пойдём, пока ты не передумал!
Пруд был недалеко — за домом, в глубине парка. Небольшой, заросший камышом по краям. На воде действительно плавали утки — десятка полтора, серые и коричневые.
Светлана достала из кармана фартука горсть хлебных крошек — припасла заранее, хитрюга.
— Смотри, папа! Вон та, с зелёной головой — это селезень. А вон те, серенькие — уточки. Они каждый год прилетают, я их помню!
Она бросила крошки в воду. Утки подплыли, закрякали, начали хватать еду.
Сергей стоял рядом и смотрел. Не на уток — на девочку.
Она была счастлива. Просто, бесхитростно счастлива — от солнца, от уток, от того, что отец рядом. Ей не нужны были дворцы и власть. Нужно было только внимание.
Как давно он видел такое? Настоящую, незамутнённую радость? В Сирии — не было. Там были страх, боль, усталость. В госпитале — тоже не было. Там была пустота.
А здесь — десятилетняя девочка кормит уток и смеётся.
— Папа, ты чего такой грустный?
Он вздрогнул. Светлана смотрела на него снизу вверх, нахмурив брови.
— Я не грустный.
— Грустный. У тебя вот тут, — она ткнула пальцем в его лоб, — морщинка. Она всегда появляется, когда ты о чём-то плохом думаешь.