Наблюдательная. Как Поскрёбышев.
— Думаю о работе, — сказал он честно. — Много дел.
— Ты всегда думаешь о работе. Это неправильно.
— Почему?
— Потому что так нельзя жить. Мама говорила — нужно уметь отдыхать. А ты не умеешь.
Мама. Надежда Аллилуева. Жена Сталина. Застрелилась в тридцать втором — четыре года назад. Светлане тогда было шесть.
— Ты скучаешь по маме? — спросил он, не подумав.
Светлана замерла. Отвернулась к пруду.
— Иногда, — сказала она тихо. — Когда засыпаю. Она всегда читала мне на ночь.
— Что читала?
— Сказки. Пушкина. Про царя Салтана, про рыбака и рыбку. И ещё — про Руслана и Людмилу. Это моя любимая.
Сергей молчал. Он не знал, что сказать. Он не был отцом, не умел разговаривать с детьми. Особенно — с чужими детьми о мёртвых матерях.
— Хочешь, я тебе почитаю? — вырвалось у него. — Вечером, перед сном?
Светлана обернулась. Глаза — широко раскрытые, недоверчивые.
— Ты? Почитаешь?
— Если хочешь.
— Ты никогда раньше не читал. Говорил, что устаёшь, что некогда.
— А сегодня — почитаю.
Она смотрела на него долго, молча. Потом медленно кивнула.
— Ладно. Только «Руслана и Людмилу». Не что-нибудь другое.
— Договорились.
Светлана снова отвернулась к уткам. Но Сергей видел — она улыбается. Маленькая, робкая улыбка, спрятанная от взрослых глаз.
Он сделал что-то правильное. Впервые за эти дни — не политика, не интриги, не выживание. Просто человеческое.
Они гуляли до вечера — вокруг пруда, по парку, вдоль забора. Светлана болтала без умолку: про школу, про подруг, про учительницу математики («злая, как ведьма!»), про брата Васю («он задаётся, потому что старше»).
Сергей слушал, кивал, иногда задавал вопросы. Большинство вещей были ему незнакомы — имена, места, события. Но Светлана не замечала. Для неё он был просто отцом, который наконец-то нашёл время.
К шести вечера пришли обратно к дому. На крыльце стоял Власик — ждал, явно нервничал.
— Товарищ Сталин, вас искал товарищ Молотов. Срочное дело.
— Скажи — перезвоню через час.
Власик моргнул.
— Через час?
— Да. У меня дело.
Он взял Светлану за руку и повёл в дом. Власик смотрел вслед, ничего не понимая.
Ужинали вместе — в столовой, за большим столом. Светлана сидела напротив, болтала ногами, рассказывала про утку, которая клюнула другую утку («они подрались из-за крошки, представляешь?»).
Еда была простой — суп, котлеты, компот. Но Сергей не замечал вкуса. Он смотрел на девочку и думал.
[БЫЛО: «Это — ради чего всё. Не абстрактные миллионы, не цифры в отчётах. Вот этот ребёнок, который хочет кормить уток и слушать сказки. Она вырастет, пойдёт в институт, выйдет замуж, родит детей. Или — не вырастет, если через пять лет немцы дойдут до Москвы.»]
Это — ради чего всё. Не абстрактные миллионы, не цифры в отчётах. Вот этот ребёнок, который хочет кормить уток и слушать сказки. Она вырастет, пойдёт в институт, выйдет замуж, родит детей. Или — не вырастет, если в сорок первом немцы дойдут до Москвы.
Всё, что он делает — ради неё. Ради таких, как она. Чтобы они жили.
Вечером — как обещал — он читал ей Пушкина.
Светлана сидела на кровати, закутанная в одеяло. Сергей — на стуле рядом, с тяжёлым томом в руках. Лампа горела мягким светом, за окном темнело.
«У лукоморья дуб зелёный, Златая цепь на дубе том…»
Голос Сталина — глухой, с хрипотцой, с лёгким акцентом — непривычно звучал в сказочных строках. Но Светлана слушала, затаив дыхание. Глаза блестели.
Сергей читал медленно, стараясь не сбиваться. Русский язык в этом теле ощущался иначе — другой ритм, другие интонации. Но текст был знакомый, из детства, он помнил его почти наизусть.
«Там чудеса, там леший бродит, Русалка на ветвях сидит…»
Светлана шевелила губами, повторяя за ним. Знала наизусть, но всё равно слушала.
Он дочитал пролог, перешёл к первой песни. Руслан, Людмила, злой Черномор. Сказка — древняя, простая, вечная.
К середине первой песни Светлана уснула — тихо, незаметно. Сергей заметил это не сразу — продолжал читать, пока не поднял глаза.
Она спала, свернувшись калачиком, одна рука под щекой. Лицо — спокойное, детское, беззащитное.
Сергей закрыл книгу, положил на тумбочку. Встал, поправил одеяло. Постоял, глядя на спящую девочку.
Чужой ребёнок. Дочь человека, чьё тело он занял. Но сейчас, в этот момент — просто ребёнок, который уснул под сказку.
Он вышел из комнаты тихо, стараясь не скрипеть половицами. Закрыл дверь.
В коридоре стояла женщина — немолодая, в тёмном платье. Сергей узнал её — экономка? няня? Кто-то из обслуги, он видел её раньше.