К концу заседания он устал — не физически, морально. Каждое слово приходилось взвешивать, каждый жест контролировать. Один неверный шаг — и всё рухнет.
Когда заседание закончилось, Молотов задержался.
— Коба, есть минута?
Сергей кивнул. Остальные вышли, они остались вдвоём.
— Что-то не так? — спросил Молотов.
— В каком смысле?
— Ты другой сегодня. Вопросы про план, защита Уборевича… Раньше ты так не делал.
Сергей посмотрел на него. Молотов — один из ближайших соратников. Если кто и заметит подмену — то он.
— Я думаю о будущем, — сказал Сергей. — О войне.
— Опять о войне?
— Она будет, Вячеслав. Не сегодня — но будет. И когда начнётся, мне понадобятся люди. Командиры, инженеры, управленцы. Если мы пересажаем всех толковых — кто будет воевать?
Молотов молчал, обдумывая.
— Это… разумно, — сказал он наконец. — Но другие могут не понять. Каганович уже косится.
— Пусть косится. Я — Сталин. Мне не нужно объяснять каждое решение.
Молотов чуть улыбнулся — одними губами.
— Это верно. Но осторожность не помешает.
— Буду осторожен.
Они вышли из зала вместе. В коридоре ждала охрана — Власик, ещё двое.
— До завтра, Коба, — сказал Молотов.
— До завтра.
В машине по дороге на дачу Сергей думал о заседании.
Он прошёл проверку. Не идеально — были странные моменты, были вопросы — но прошёл. Политбюро приняло его решения, никто не заподозрил подмену.
Но Молотов прав — нужна осторожность. Слишком резкие перемены вызовут подозрения. Нужно менять курс постепенно, незаметно.
Испания — ограниченная помощь. Это правильно, это соответствует его плану.
Хлебозаготовки — ревизия вместо репрессий. Рискованно, но необходимо. Нельзя строить экономику на страхе и приписках.
Уборевич — защита до результатов проверки. Первый спасённый военный. Если получится — будут другие.
Сергей достал блокнот, записал:
'Политбюро. Итоги: — Испания: решение принято, ограниченная помощь. — Хлебозаготовки: ревизия, отложены репрессии. — Уборевич: защищён временно.
Риски: — Каганович подозревает? Следить. — Молотов замечает изменения. Держать в союзниках.
Следующие шаги: — Проверить материалы НКВД по Уборевичу. — Подготовить защиту других военных. — Укреплять позиции перед осенью (смена Ягоды на Ежова).'
Он спрятал блокнот. За окном проплывала Москва — знакомая и незнакомая, чужая и своя.
Неделя в новом теле. Неделя на новой должности. Он выжил, не раскрылся, начал менять курс.
Но это только начало. Впереди — месяцы, годы. Впереди — процессы, репрессии, война.
Он справится. Должен справиться.
Другого выбора нет.
Вечером на даче его ждала Светлана — с книгой в руках.
— Папа! Ты обещал!
Сергей улыбнулся. После заседания Политбюро, после интриг и напряжения — простая радость ребёнка.
— Обещал. Идём, почитаем.
Они поднялись в её комнату. Светлана забралась на кровать, закуталась в одеяло. Сергей сел рядом, открыл книгу.
«Руслан и Людмила», песнь вторая.
Он читал, а она слушала — внимательно, с горящими глазами. Иногда перебивала, задавала вопросы: «А почему Черномор злой?», «А Руслан её найдёт?», «А они поженятся?».
Сергей отвечал, как мог. Не всегда правильно, не всегда убедительно — но Светлане было всё равно. Ей важен был не ответ, а внимание.
К девяти она уснула — как вчера, как позавчера. Сергей выключил лампу, вышел тихо.
Глава 10
Испанский вопрос
Новость пришла утром семнадцатого июля — с телеграфной лентой, срочной, отмеченной красным.
Поскрёбышев вошёл без стука, что случалось редко.
— Товарищ Сталин. Из Испании.
Сергей взял листок, пробежал глазами. Сухие строчки телеграфного стиля: «Военный мятеж в Испанском Марокко. Гарнизоны переходят на сторону мятежников. Генерал Франко возглавил восстание. Республиканское правительство объявило мобилизацию».
Он знал, что это случится. Ждал. И всё равно — одно дело читать об этом в учебнике, другое — держать в руках телеграмму, от которой пахнет чернилами и бедой.
— Кто ещё знает? — спросил он.
— Наркоминдел получил сообщение час назад. Товарищ Литвинов запрашивает срочную встречу.
— Собери совещание. Молотов, Ворошилов, Литвинов. Через два часа, здесь.
— Слушаюсь.
Поскрёбышев вышел. Сергей перечитал телеграмму.
Испания. Гражданская война, которая продлится почти три года. Республиканцы против националистов, левые против правых, демократия против фашизма. Красивые слова, за которыми — кровь, разрушения, сотни тысяч погибших.