Он попытался думать о чём-то другом. О чём? О матери. Нет, больно. О Димке. Нет, ещё больнее. О будущем. Какое будущее? Пустая квартира, пенсия, телевизор.
Ладно. Не думать. Просто спать.
Капельница отсчитывала секунды — кап, кап, кап. Или это сердце? Или дождь за окном? Всё смешалось, всё стало одним — звуки, мысли, темнота.
Сергей закрыл глаза.
Темнота стала полной.
Последняя мысль перед провалом была странной — не о Сирии, не о матери, не о боли. Он подумал о книге, которую читал в детстве. Что-то про машину времени, про человека, который уснул и проснулся в другой эпохе. Фантастика, ерунда, детские сказки.
Смешно.
Он уснул.
Пробуждение было странным.
Сначала — запах. Не больничный, не хлорка и лекарства. Другой. Табак. Старый, въевшийся в ткань, в дерево, в воздух. И ещё что-то — хвоя? Дым? Книжная пыль?
Потом — ощущения. Тело было тяжёлым, непривычным. Не больным — просто другим. Руки — толще, грубее. Грудь — шире. И что-то на лице, что-то мешало, щекотало верхнюю губу.
Потом — звуки. Тишина, но не больничная. Живая тишина — где-то тикают часы, где-то скрипит дерево, где-то далеко поёт птица.
Сергей открыл глаза.
Потолок был не белый. Деревянный, тёмный, с балками. Стены — не зелёные. Тоже дерево, панели, книжные полки. Окно — не серый январь. Солнце, яркое, весеннее, зелень за стеклом.
Он лежал не на больничной койке. Широкая кровать, тяжёлое одеяло, накрахмаленные простыни.
Сергей моргнул. Раз, другой. Картинка не изменилась.
Он поднял руку — посмотреть на браслет. Браслета не было. Рука была чужой — широкая ладонь, короткие пальцы, рыжеватые волоски. Не его рука.
Сердце ударило — гулко, тяжело. Раз. Другой. Третий.
Сергей сел на кровати. Голова закружилась, но не от боли — от чего-то другого. От неправильности. Всё было неправильным.
Комната была большой, незнакомой. Письменный стол, заваленный бумагами. Кресло, обитое кожей. Книжные шкафы до потолка. На стене — карта, огромная, во всю стену. СССР.
СССР?
Сергей встал. Ноги держали, но странно — тело было ниже, чем он привык, и тяжелее, и двигалось иначе. Он сделал шаг, другой. Подошёл к окну.
За окном был лес. Сосны, ели, берёзы. Весна, молодая листва. И — тишина. Никаких машин, никаких самолётов, ничего.
Он повернулся, ища зеркало. Нашёл — на стене, в тяжёлой раме, старинное, с потемневшей амальгамой.
Подошёл.
Посмотрел.
Из зеркала на него смотрел Сталин.
Глава 2
Пробуждение
Сергей отшатнулся от зеркала. Сердце колотилось так, что отдавало в уши. Это сон. Это бред. Это галлюцинация, побочка от таблеток, Ашотян перестарался с дозировкой.
Он ущипнул себя за руку — сильно, до боли. Больно. Очень больно. Но ничего не изменилось.
Он ударил кулаком по стене. Костяшки взорвались болью, на обоях осталась вмятина. Реально. Всё было реальным.
— Ладно, — сказал Сергей чужим голосом. — Ладно. Спокойно. Разберёмся.
Он огляделся. Комната — кабинет? спальня? — была большой, метров тридцать. Кровать, на которой он проснулся. Письменный стол, массивный, дубовый. Кресло. Диван у стены. Книжные шкафы — много, до потолка, забитые томами. Карта СССР на стене, огромная, с флажками и пометками. Окна — два, высокие, с тяжёлыми шторами, сейчас раздвинутыми.
На столе — бумаги, папки, стакан с карандашами. Пепельница, полная окурков. Телефон — старый, чёрный, с диском. Рядом — ещё один, красный.
Сергей подошёл к столу. Взял верхнюю бумагу. Машинописный текст, старая орфография — с ятями? нет, без ятей, но буквы странные, шрифт непривычный. Он вчитался:
«…Народный комиссариат внутренних дел СССР докладывает о ходе следствия по делу антисоветского троцкистско-зиновьевского центра…»
Дата внизу: 28 апреля 1936 года.
Тысяча девятьсот тридцать шестой.
Сергей положил бумагу. Руки — чужие, широкие руки — дрожали.
Он сел в кресло. Кресло скрипнуло, приняло тело — привычно, как будто это тело сидело здесь тысячу раз.
Думай, Волков. Думай.
Вариант первый: он сошёл с ума. Контузия, ПТСР, срыв — и вот результат. Развёрнутая галлюцинация, детализированная, устойчивая. Такое бывает. Он читал.
Но галлюцинации не бывают такими… полными. Запахи, текстуры, боль от удара. Он чувствовал всё. Каждую мелочь.
Вариант второй: он в коме. Лежит в госпитале, капельница капает, а мозг генерирует вот это. Почему Сталин? Хрен знает. Может, фильм какой-то смотрел перед сном. Может, подсознание шутит.