Помогло ли это? Нет. Приговор был предрешён.
Но что-то человеческое в этом было. Последний жест достоинства на пороге смерти.
Процесс продолжался пять дней. Сергей приходил каждый день — в ту же ложу, за ту же портьеру.
Он слушал показания, один за другим. Шестнадцать человек, шестнадцать историй. У каждого — своя роль в «заговоре», свои «преступления», своё признание.
Некоторые были сломлены полностью — говорили, как Зиновьев, монотонно и пусто. Другие пытались торговаться — признавали часть обвинений, отрицали другую. Третьи — единицы — проявляли что-то вроде сопротивления. Оговаривались, путались, отказывались от показаний.
Таких быстро ставили на место. Вышинский умел это делать — короткий вопрос, жёсткая реплика, напоминание о «последствиях».
Сергей наблюдал за прокурором с профессиональным интересом. Вышинский был хорош в своём деле — умён, беспощаден, артистичен. Он играл для зала, для камер, для истории. И играл мастерски.
Ненавидеть его было легко. Понять — сложнее. Что двигало этим человеком? Вера в систему? Карьеризм? Страх?
Наверное, всё вместе. Как и у большинства.
Двадцать третьего августа — последнее слово обвиняемых.
Зиновьев говорил долго. Просил о снисхождении, клялся в раскаянии, умолял сохранить жизнь. Унижался — публично, на глазах у всего мира.
Сергей смотрел и думал: вот цена власти. Человек, который когда-то вершил судьбы миллионов, теперь ползает на коленях, выпрашивая ещё несколько дней жизни.
Каменев был короче. Признал вину, попросил о милосердии к семье. Без унижения, без мольбы. С остатками достоинства.
Остальные — кто как. Слёзы, клятвы, обещания. Театр продолжался до конца.
Суд удалился на совещание. Через несколько часов — приговор.
Расстрел. Всем шестнадцати.
Сергей узнал об этом из официального сообщения — Поскрёбышев принёс текст для утверждения. Приговор будет объявлен в газетах, по радио, на собраниях по всей стране.
Он читал сухие строчки и думал: вот и всё. Шестнадцать человек. Завтра их расстреляют. Послезавтра — забудут.
Нет, не забудут. Запомнят — как врагов, как предателей, как «бешеных псов». Их имена будут проклинать на митингах, их портреты — сжигать. А потом, через много лет, — реабилитируют. Скажут: были невиновны. Или — виновны не во всём. Или — виновны, но наказание несоразмерно.
История рассудит. Но этим шестнадцати — уже всё равно.
Сергей подписал документ. Рука не дрогнула — он контролировал себя.
Это был выбор. Не его выбор — выбор человека, чьё тело он занял. Сталин запустил эту машину, Сталин её кормил, Сталин несёт ответственность.
А он, Сергей? Он — что? Соучастник? Наблюдатель? Заложник?
Всё вместе, наверное.
Ночью после приговора он снова не спал.
Сидел в кабинете, смотрел на карту. СССР — огромный, от Балтики до Тихого океана. Двести миллионов человек. Его ответственность — нравится ему это или нет.
Шестнадцать человек — капля в этом море. Статистическая погрешность. Их смерть ничего не изменит в большой картине.
Но это были люди. С именами, с лицами, с семьями. Он видел их — живых, говорящих. Завтра их не станет.
Мог ли он их спасти? Технически — да. Он — Сталин. Его слово — закон.
Но какой ценой? Отмена процесса вызвала бы вопросы, подозрения. Система не поняла бы. Система решила бы, что Сталин сошёл с ума — или что его подменили.
Ирония.
Сергей усмехнулся. Подменили — именно это и произошло. Но если об этом узнают — конец. Ему, его планам, его надеждам изменить историю.
И ради чего? Ради Зиновьева и Каменева? Людей, которые сами отправляли других на смерть, когда были у власти?
Нет. Не ради них.
Он сделал выбор. Холодный, прагматичный выбор. Пожертвовать шестнадцатью, чтобы спасти тысячи. Может быть — миллионы.
Правильный ли это выбор? Он не знал. Никто не знает таких вещей. Можно только надеяться.
Двадцать пятого августа — казнь.
Сергей не присутствовал. Не хотел. Это было бы слишком.
Он узнал из рапорта — короткого, делового. «Приговор приведён в исполнение. Осуждённые расстреляны». Подписи, печати, даты.
Вот и всё. Конец.
Он убрал рапорт в папку, папку — в ящик. Закрыл на ключ.
Эти документы когда-нибудь найдут. Историки будут изучать, спорить, осуждать. Будут искать виновных — и найдут. Сталин, Ежов, Вышинский, другие.
А он? Его имя — тоже там, на документах. Его подпись.
Сергей Волков, сержант запаса, житель двадцать первого века. Соучастник репрессий. Как это звучит?