Страшно. Но правдиво.
Вечером пришёл Молотов — как договаривались.
Они сидели в кабинете, пили чай. Молчали долго — каждый думал о своём.
Наконец Сергей спросил:
— Как это работает, Вячеслав? Вся эта система — как она устроена?
Молотов снял очки, протёр стекло платком — привычка, когда обдумывал что-то серьёзное.
— Ты знаешь, Коба. Ты сам её создавал.
— Знаю. Но хочу услышать от тебя. Со стороны.
Молотов помедлил.
— НКВД получает информацию — доносы, агентурные данные, показания арестованных. Информация обрабатывается, выявляются связи. Если связей достаточно — арест. Допрос. Признание. Суд или «особое совещание». Приговор.
— А если информация ложная?
— В каком смысле?
— Если донос написан из зависти? Если показания выбиты под пытками? Если связи — выдуманы?
Молотов молчал.
— Это бывает, — сказал он наконец. — Ошибки случаются. Но лучше наказать десять невиновных, чем упустить одного врага.
— Ты в это веришь?
— А ты — нет?
Сергей не ответил. Смотрел в окно, на темнеющее небо.
— Зиновьев и Каменев, — сказал он. — Они были врагами?
— Они признались.
— Это не ответ.
Молотов поставил стакан на стол. Лицо — непроницаемое.
— Коба, зачем ты спрашиваешь? Ты сам санкционировал процесс. Сам подписал приговор.
— Я хочу понять, — сказал Сергей. — Где граница между справедливостью и произволом. Где мы её провели — и где должны провести.
Молотов надел очки обратно. Посмотрел на него — долго, тяжело.
— Коба, я уже говорил тебе — ты другой стал. Я тогда промолчал, думал — пройдёт. Не прошло. Объясни мне, что происходит.
— И что они говорят?
— Разное. Каганович считает, что ты болен. Ворошилов — что задумал что-то большое. Ежов… Ежов нервничает.
— А ты?
— Я не знаю, — Молотов покачал головой. — Не могу понять. Ты стал… другим. Не хуже, не лучше — другим. Как будто смотришь на всё со стороны. Как будто видишь что-то, чего не видим мы.
Сергей молчал. Это было близко к правде — слишком близко.
— Я думаю о будущем, — сказал он наконец. — О войне, которая будет. О том, что нам понадобится для победы. И о том, чего мы лишаемся сейчас.
— Лишаемся?
— Каждый расстрелянный инженер — это танк, который не построят. Каждый арестованный командир — это дивизия, которую некому будет вести в бой. Мы рубим сук, на котором сидим.
Молотов нахмурился:
— Ты предлагаешь остановить чистку?
— Нет. Я предлагаю сделать её умнее. Бить по настоящим врагам, а не по всем подряд. Требовать доказательств, а не признаний. Различать — где измена, а где ошибка.
— Это… — Молотов замялся. — Это сложно.
— Знаю. Но необходимо.
Они замолчали. За окном совсем стемнело. Москва зажигала огни.
— Я подумаю, — сказал Молотов наконец. — Над тем, что ты сказал.
— Подумай. И… Вячеслав?
— Да?
— Этот разговор — между нами. Только между нами.
Молотов кивнул. Встал, взял фуражку со стула. У двери обернулся — хотел что-то сказать, передумал. Вышел.
Первый шаг. Он посеял сомнение в голове одного из ближайших соратников. Маленькое семя — но из маленьких семян вырастают большие деревья.
Или не вырастают. Зависит от почвы.
Следующие дни — работа. Обычная, рутинная работа.
Процесс закончился, жизнь продолжалась. Газеты писали о «разгроме троцкистского подполья», на собраниях клеймили «врагов народа», страна двигалась дальше.
Сергей читал сводки, подписывал документы, принимал посетителей. Делал вид, что всё нормально.
Но внутри — что-то изменилось.
Он видел систему изнутри. Видел, как она работает — слепо, беспощадно, неразборчиво. Молох, пожирающий своих детей.
Остановить его нельзя. Но можно — может быть — направить. Подкрутить. Притормозить в одном месте, ускорить в другом.
Спасти тех, кого можно спасти.
Это было немного. Но это было что-то.
В начале сентября он вызвал Ежова.
— Николай Иванович, по итогам процесса. Какие выводы?
Ежов вытянулся — маленький, напряжённый, с горящими глазами.
— Троцкистское подполье разгромлено, товарищ Сталин. Главные заговорщики уничтожены. Но работа продолжается — выявляем связи, новых участников.
— Сколько арестовано по связям с делом?
— Около трёхсот человек, товарищ Сталин. Допрашиваем.
— Триста, — повторил Сергей. — И сколько из них — настоящие враги?
Ежов моргнул:
— Все, товарищ Сталин. Следствие установило…
— Следствие установило то, что хотело установить, — перебил Сергей. — Я спрашиваю — сколько из них реально представляли угрозу? Имели связь с Троцким, планировали террор, вредили государству?