Молчание.
— Не знаю, товарищ Сталин, — признал Ежов наконец. — Такой статистики нет.
— Вот и плохо. Я хочу знать, кого мы сажаем — врагов или случайных людей. Подготовь анализ: по каждому делу — какие реальные доказательства, кроме признаний. Жду через две недели.
— Слушаюсь.
— И ещё. Новые аресты по этому делу — только с моей санкции. Лично моей. Понял?
— Так точно, товарищ Сталин.
Ежов вышел. Сергей смотрел ему вслед.
Это не остановит машину. Но замедлит. Заставит Ежова думать, проверять, обосновывать.
Глава 15
Смена караула
Двадцать шестого сентября Сергей подписал указ о назначении Николая Ивановича Ежова народным комиссаром внутренних дел СССР.
Документ лежал на столе с утра — Поскрёбышев принёс вместе с остальной почтой. Сергей смотрел на него час, два. Не читал — знал наизусть. Просто смотрел.
Вот оно. Точка невозврата. Или — нет?
Он мог не подписать. Мог отложить, потребовать другую кандидатуру, затянуть решение. Технически — мог.
Но что это даст? Ягода уже снят — решение принято на Политбюро неделю назад. Кто-то должен занять его место. Кто?
Берия? Слишком рано, он ещё в Грузии. Фриновский? Исполнитель, не руководитель. Агранов? Уже под подозрением.
Ежов — единственный реальный кандидат. Энергичный, преданный, идеологически выдержанный. Партия ему доверяет. Сталин ему доверяет.
Настоящий Сталин — доверял.
А он, Сергей?
Он знал, что будет. Ежов развернёт машину репрессий на полную мощность. Тысячи, десятки тысяч, сотни тысяч. «Ежовщина» — так это назовут потом. Кровавый карнавал, который продлится два года.
А потом Ежова самого расстреляют. Свалят на него все грехи, объявят врагом народа, сотрут из истории. Классический сценарий: палач становится жертвой.
Можно ли это изменить?
Сергей взял ручку, покрутил в пальцах. Тяжёлая, чернильная, с золотым пером. Ручка Сталина.
Если не подписать — система найдёт другого. Может, хуже Ежова. Может, такого же. Система требует палача — она его получит.
Если подписать — Ежов будет наркомом. Но под его, Сергея, контролем. Или он на это надеется.
Контролировать Ежова. Звучит самонадеянно. Но что ещё остаётся?
Он поставил подпись. Чернила блеснули на бумаге, впитались, высохли. Готово.
Сергей откинулся в кресле, закрыл глаза. Что сделано — то сделано.
Теперь — работать с тем, что есть.
Церемония передачи дел прошла в тот же день, в здании НКВД на Лубянке.
Сергей приехал лично — неожиданно для всех. Обычно такие вещи делались без него, на уровне наркомов. Но он хотел видеть.
Кабинет Ягоды — просторный, с высокими потолками и тяжёлой мебелью. На стенах — портреты Ленина и Сталина, карта СССР, какие-то графики. На столе — телефоны, папки, чернильный прибор.
Ягода стоял у окна — бледный, осунувшийся. За последний месяц он постарел на десять лет. Знал, чем это кончится. Не мог не знать.
Ежов стоял у двери — маленький, подтянутый, в новенькой форме. Глаза горели предвкушением. Власть. Настоящая власть. Наконец-то.
— Товарищ Сталин, — Ягода вытянулся при виде Сергея. — Не ожидал…
— Я ненадолго, — сказал Сергей. — Хотел лично… поблагодарить за службу.
Ягода вздрогнул. «Поблагодарить за службу» — это звучало как приговор. И было им.
— Служил как мог, товарищ Сталин, — голос Ягоды дрогнул. — Если были ошибки…
— Ошибки были, — кивнул Сергей. — Но сейчас не время о них. Ты передаёшь дела товарищу Ежову. Помоги ему войти в курс.
Ягода опустил голову:
— Сделаю, товарищ Сталин.
Сергей повернулся к Ежову:
— Николай Иванович. Принимай хозяйство.
— Слушаюсь, товарищ Сталин!
Ежов едва сдерживал радость. Губы подрагивали, руки чуть тряслись. Не от страха — от возбуждения.
Сергей смотрел на него и думал: вот он, человек, который зальёт страну кровью. Маленький, невзрачный, с глазами фанатика. Через два года его самого расстреляют — здесь, в подвалах этого здания.
Знает ли он об этом? Конечно, нет. Он уверен в себе, в своей правоте, в своём будущем. Как все палачи — до поры.
— Пройдёмся, — сказал Сергей. — Покажи мне… хозяйство.
Они шли по коридорам Лубянки — Сергей, Ежов, охрана. Ягода остался в кабинете — собирать вещи, прощаться с властью.
Здание было огромным, лабиринт коридоров и кабинетов. Сотрудники вытягивались при виде Сталина, прижимались к стенам. Страх был почти осязаемым — густой, тяжёлый.
Эти люди боялись его. Все боялись — даже здесь, в цитадели страха.