Тридцать седьмой год. Самый страшный в истории СССР. Большой террор. Сотни тысяч арестованных, десятки тысяч расстрелянных.
Сможет ли он это изменить? Остановить? Хотя бы — смягчить?
Он не знал. Но собирался попытаться.
Вечером — приём в Кремле. Традиция: руководство страны встречает Новый год вместе.
Георгиевский зал сверкал — люстры, позолота, белый мрамор. Столы ломились от еды — икра, осетрина, дичь. Оркестр играл что-то праздничное.
Сергей вошёл — и зал замер. Потом — аплодисменты, как по команде. Он прошёл к своему месту во главе стола, сел. Остальные сели следом.
Знакомые лица вокруг. Молотов — справа. Каганович — слева. Напротив — Ворошилов, Микоян, Андреев. Дальше — Ежов, Серго, другие.
Все здесь. Все живы. Пока.
Через год — многих не будет. Серго застрелится — или его застрелят? Тухачевский пойдёт под суд и расстрел. Десятки других — тоже.
Если он не сможет это изменить.
— Товарищи, — Сергей встал, поднял бокал. — Уходящий год был непростым. Но мы справились. Страна крепнет, армия растёт, народ работает.
Стандартные слова. Он говорил их, как говорил бы Сталин — уверенно, весомо.
— Впереди — новые задачи. Новые трудности. Но я верю — мы справимся. Вместе.
Он сделал паузу, обвёл взглядом зал.
— За новый год. За нашу страну. За мирное небо.
— За мирное небо! — откликнулся зал.
Выпили. Зазвенела посуда, загудели голоса. Праздник начался.
Сергей пил мало — делал вид, что пьёт. Голова должна быть ясной. Слишком много людей вокруг, слишком много глаз.
Он наблюдал.
Ежов сидел в конце стола — маленький, напряжённый. Пил много, но не пьянел. Или делал вид. Глаза бегали по залу, отмечая, кто с кем разговаривает.
Даже здесь, на празднике, он работал. Собирал информацию, запоминал, анализировал. Профессиональная деформация — или характер?
Серго сидел ближе — мрачный, молчаливый. Пил тоже много, но по-другому. Не как Ежов — чтобы сохранить контроль. Как человек, который хочет забыться.
Сергей встал, подошёл к нему.
— Серго. Пойдём, поговорим.
Орджоникидзе поднял глаза — красные, усталые.
— О чём, Коба?
— Просто поговорим. Идём.
Они вышли в соседний зал — пустой, тихий. Охрана осталась у дверей.
— Что с тобой? — спросил Сергей прямо.
— Ничего.
— Врёшь. Ты пьёшь, не разговариваешь, смотришь как на похоронах. Что случилось?
Серго молчал долго. Потом — заговорил, тихо, глухо:
— Брата арестовали.
— Какого брата?
— Папулию. Три дня назад. Ежов… Ежов говорит — связь с троцкистами.
Сергей похолодел. Брат Серго. Вот оно — начинается. В истории это привело к самоубийству Орджоникидзе. Он не выдержал — застрелился восемнадцатого февраля тридцать седьмого.
— Почему я не знал?
— Ежов сказал — ты в курсе. Что ты сам дал санкцию.
Ложь. Чистая ложь. Сергей никакой санкции не давал.
— Я не давал санкции, — сказал он жёстко. — И не знал об аресте. Ежов действовал сам.
Серго посмотрел на него — с надеждой, с недоверием.
— Правда?
— Правда. Завтра — разберусь. Где сейчас твой брат?
— На Лубянке. В камере.
— Его допрашивали?
— Не знаю. Наверное, да.
Сергей стиснул зубы. Если допрашивали — значит, выбивали показания. Может, уже выбили. И тогда — сложнее.
— Слушай меня, Серго. Внимательно слушай. Я разберусь с этим. Лично. Но мне нужно, чтобы ты держался. Не делал глупостей.
— Каких глупостей?
— Любых. Не пил до беспамятства, не ссорился с Ежовым, не… — он замялся. Как сказать человеку, чтобы он не стрелялся? — Не терял надежду. Понял?
Серго смотрел на него долго. Потом кивнул.
— Понял, Коба. Спасибо.
— Не благодари. Просто держись. И верь мне.
Они вернулись в зал. Праздник продолжался — тосты, смех, музыка. Никто не заметил их отсутствия.
Или — заметили, но сделали вид, что нет.
Ближе к полуночи появилась Светлана.
Детский праздник в соседнем зале закончился, и она прибежала к отцу — раскрасневшаяся, счастливая.
— Папа! Папа, там ёлка! И Дед Мороз! И подарки!
Она показала куклу — новую, нарядную.
— Смотри, какая красивая! Мне Дед Мороз подарил!
Сергей улыбнулся — невольно, искренне. Среди всего этого безумия — детская радость.
— Красивая. Как назовёшь?
— Ещё не знаю. Может, Снегурочка? Или Маша?
— Назови Машей. Хорошее имя.
Светлана прижала куклу к груди.
— Папа, а ты загадаешь желание? Когда куранты будут бить?
— Загадаю.
— Какое?
Он подумал.
— Чтобы мы были вместе. Ты, я, вся страна. Чтобы мирное небо было.
— Это хорошее желание, — Светлана кивнула серьёзно. — Я тоже такое загадаю.