— Политику оставь мне. Ты — юрист. Ответь: можно?
— Можно, товарищ Сталин.
— Хорошо. Подготовь два варианта обвинительной речи. С расстрелом — и с десятью годами. Я решу позже.
Вышинский моргнул, явно не понимая логики. Но кивнул:
— Будет сделано, товарищ Сталин.
— Свободен.
Прокурор вышел. Сергей повернулся обратно к окну.
Радек. Стоит ли его спасать? Человек без принципов, флюгер, приспособленец. Но — талантливый. И если его оставить в живых, если посадить писать то, что нужно…
Впрочем, дело не только в Радеке. Дело в прецеденте. Если удастся спасти хоть одного с этого процесса — значит, система не абсолютна. Значит, есть щели, есть возможность маневра.
Нужно попробовать.
Шестнадцатого января пришёл ответ по Осло.
Сергей читал докладную записку и чувствовал, как холодеет внутри.
«По данным норвежских авиационных властей, в декабре 1935 года аэропорт Осло не принимал гражданских рейсов из-за ремонтных работ. Последний рейс из Берлина прибыл 19 ноября, регулярное сообщение возобновлено 1 января 1936 года.»
Пятаков не мог прилететь в Осло в декабре тридцать пятого. Аэропорт был закрыт.
Его показания — ложь. Вынужденная ложь, выбитая на допросах.
Сергей сидел неподвижно, глядя на бумагу. Вот оно — доказательство. Чёрным по белому. Обвинение построено на лжи.
И что теперь?
Он мог остановить процесс. Мог потребовать пересмотра дела. Мог публично заявить, что следствие фабриковало показания.
Мог — технически. Но что будет дальше?
Ежов скажет: провокация врагов. Норвежцы — капиталисты, они врут, чтобы выгородить троцкистов. А Пятаков признался — значит, виновен. Признание — царица доказательств.
Политбюро поддержит Ежова. Большинство искренне верит, что враги везде. Меньшинство — боится высунуться.
И даже если Сергей продавит своё решение — что потом? Система не примет. Система сожрёт его самого — или решит, что он сошёл с ума.
Нельзя. Пока нельзя. Слишком рано, слишком опасно.
Но и молчать — невозможно.
Сергей взял ручку, написал на полях докладной: «Проверить повторно. Не использовать в обвинении.»
Мелочь. Но в этой мелочи — шанс: если когда-нибудь дело пересмотрят, эпизод с Осло не станет позором. Пусть процесс пройдёт без очевидных проколов.
Это не спасёт Пятакова. Но, может быть, защитит будущее.
Девятнадцатого января — ещё один разговор с Вышинским. На этот раз — о Радеке.
— Андрей Януарьевич, решение принято. Радек получает десять лет.
Вышинский вздрогнул.
— Товарищ Сталин, это… неожиданно.
— Обоснование: активное сотрудничество со следствием, помощь в разоблачении других заговорщиков, чистосердечное раскаяние. Этого достаточно?
— Юридически — да. Но… товарищ Сталин, другие обвиняемые тоже сотрудничали. Почему только Радек?
— Потому что я так решил.
Вышинский замолчал. Он был умён — понимал, когда не надо спорить.
— Ещё один, — добавил Сергей. — Сокольников. Тоже десять лет.
— Сокольников?
— Бывший нарком финансов. Толковый экономист. Пригодится.
Вышинский кивнул, записывая.
— Слушаюсь, товарищ Сталин. Радек и Сокольников — по десять лет. Остальные — расстрел.
— Остальные — по решению суда.
— Понял.
Вышинский собрал бумаги и вышел — быстро, бесшумно, как всегда.
Двое из семнадцати. Двое, которых он вытащил из расстрельного списка. Радек — хитрый приспособленец. Сокольников — талантливый финансист. Оба — не ангелы. Оба — участвовали в интригах, боролись за власть, предавали союзников.
Но они живы. Пока — живы.
Стоило ли это того? Сергей не знал. Но знал другое: он только что доказал себе, что может влиять на систему. Не остановить её — но направить. Хоть немного.
Это было что-то.
Двадцатого января позвонил Серго.
— Коба, ты слышал? Пятакова судят.
— Слышал. Я видел материалы.
Пауза.
— Он не виновен, Коба. Я работал с ним десять лет. Он строил заводы, поднимал производство. Какое вредительство? Бред!
— Я знаю.
— Тогда почему?
Сергей молчал. Что сказать? Правду?
— Серго, я делаю что могу. Но не всё в моих силах.
— В твоих силах — всё! Ты — Сталин!
— Нет. Не всё.
Тишина в трубке. Тяжёлое дыхание.
— Коба… — голос Серго дрогнул. — Они уничтожают моих людей. Одного за другим. Сначала брата, теперь Пятакова. Кто следующий? Я?
— Тебя я не отдам.
— А Пятакова?
Сергей закрыл глаза.
— Пятакова… не могу спасти. Слишком далеко зашло. Но клянусь тебе, Серго — я делаю всё, что могу.