— Этого недостаточно.
— Знаю.
Серго повесил трубку. В тишине кабинета было слышно, как тикают часы на стене.
Он только что признался в бессилии. Человеку, который верил в него. Который надеялся.
Тяжело. Невыносимо тяжело.
Но врать было бы ещё тяжелее.
Двадцать первого января — накануне процесса — Сергей снова не спал.
Сидел в кабинете, листал документы. Имена, обвинения, показания. Семнадцать человек, которые завтра выйдут на скамью подсудимых.
Пятаков Георгий Леонидович, 47 лет. Заместитель наркома тяжёлой промышленности. Революционер с 1905 года. Строитель индустрии. Расстрел.
Серебряков Леонид Петрович, 49 лет. Бывший секретарь ЦК. Член партии с 1905 года. Расстрел.
Муралов Николай Иванович, 59 лет. Герой гражданской войны. Командовал войсками в Москве в семнадцатом году. Расстрел.
Тринадцать имён. Тринадцать расстрелов. Люди, которые делали революцию, строили страну, верили в идею. Теперь — враги народа.
И двое — Радек, Сокольников — получат сроки. Благодаря ему.
Достаточно ли этого?
Нет.
Но это всё, что он мог сделать. Сейчас. В этих условиях. С этими возможностями.
Сергей закрыл папку, выключил лампу. Завтра — процесс. Нужно быть в форме.
Он лёг, закрыл глаза. Сон не шёл — как обычно.
В темноте всплывали лица. Пятаков — усталый, сломленный. Радек — хитрый, изворотливый. Серго — отчаявшийся, потерянный.
Что он скажет им всем? Что делает всё возможное? Что система сильнее?
Правду.
Горькую, страшную правду.
Глава 21
Признание
Двадцать третьего января, в десять утра, в Октябрьском зале Дома Союзов начался второй московский процесс.
Сергей занял ту же ложу, что и в августе — скрытую портьерой, невидимую из зала. Охрана осталась снаружи. Он хотел смотреть один.
Зал был полон — журналисты, дипломаты, «представители общественности». Камеры, блокноты, напряжённые лица. Мир смотрел на Москву.
Ввели обвиняемых. Семнадцать человек — один за другим, под конвоем. Сели на скамью, обитую тёмным деревом. Бледные, осунувшиеся, с потухшими глазами.
Пятаков был в первом ряду. Сергей смотрел на него — и не узнавал. Фотографии показывали энергичного человека, строителя, борца. Здесь сидел призрак — сгорбленный, постаревший, с трясущимися руками.
Что с ним делали в камере? Сергей знал — читал рапорты, видел «методы». Но одно дело — читать. Другое — видеть результат.
Рядом с Пятаковым — Радек. Этот выглядел иначе. Живее, что ли. Глаза бегали по залу, губы кривились в полуулыбке. Он знал, что выживет. Знал, чем кончится торг.
Судья Ульрих занял своё место. Рядом — два заседателя. Напротив — Вышинский, в форме прокурора.
— Судебное заседание объявляется открытым, — голос Ульриха был ровным, бесстрастным. — Слушается дело о преступлениях антисоветского троцкистского центра…
Началось.
Процесс шёл по накатанной схеме — как в августе. Обвинение, показания, вопросы, ответы.
Вышинский был в ударе. Его обвинительные речи звучали как приговор — резкие, беспощадные, театральные.
— Подсудимый Пятаков, вы признаёте, что по указанию Троцкого организовали вредительство на предприятиях тяжёлой промышленности?
— Да, признаю.
— Вы признаёте, что эти преступления привели к авариям, жертвам, срыву государственных планов?
— Да, признаю.
— Расскажите суду подробнее.
И Пятаков рассказывал. Подробно, монотонно, как заученный текст. Вредительство на шахтах, аварии на заводах, срыв поставок. Цифры, даты, имена.
Сергей слушал — и не верил ни единому слову. Он знал эти заводы, эти шахты. Знал, что проблемы были — но не от вредительства. От нехватки кадров, изношенного оборудования, нереальных планов. Обычные проблемы быстрой индустриализации.
Но здесь, в зале суда, всё превращалось в заговор. Каждая авария — диверсия. Каждый сбой — саботаж. Система не могла признать своих ошибок — значит, виноваты враги.
На третий день процесса — показания Радека.
Он вышел к трибуне — маленький, худой, с вечной иронической усмешкой. Говорил долго, витиевато, с отступлениями и цитатами. Признавал вину — но как-то иначе, чем другие.
— Да, я был связан с Троцким. Да, я участвовал в оппозиционной деятельности. Но позвольте объяснить, как это случилось…
И объяснял. Долго, подробно. О разочаровании, о поисках «другого пути», о постепенном скатывании к преступлению. Философствовал, рефлексировал, почти исповедовался.
Вышинский прерывал, требовал конкретики. Радек возвращался к фактам — и снова уходил в рассуждения.