Сергей смотрел и понимал: Радек играет. Даже здесь, на скамье подсудимых — играет. Показывает, что он не как другие. Что он — мыслитель, жертва обстоятельств, человек, заслуживающий снисхождения.
Противно. Но умно.
И это — спасёт ему жизнь.
На пятый день — речь Вышинского.
Прокурор говорил три часа. Сергей слушал из ложи, делая заметки.
— Перед нами — банда убийц, шпионов, диверсантов! Люди, продавшие Родину за тридцать сребреников! Они хотели уничтожить наше государство, убить наших вождей, отдать страну фашистам!
Риторика была знакомой — та же, что в августе. «Взбесившиеся псы», «троцкистско-зиновьевская мразь», «раздавить как гадину».
Зал слушал в молчании. Журналисты строчили в блокнотах. Дипломаты переглядывались — западные корреспонденты потом напишут о «средневековом судилище».
— Приговор может быть только один! — голос Вышинского зазвенел. — Расстрелять всех до единого! Расстрелять как бешеных псов! Пусть знает весь мир — в Советском Союзе враги народа не уйдут от расплаты!
Аплодисменты. Кто-то в зале захлопал — и остальные подхватили. Вышинский стоял, принимая овацию, с лицом победителя.
Сергей смотрел на него — и чувствовал тошноту.
Последнее слово подсудимых растянулось на два дня.
Большинство просили о пощаде — униженно, жалко. Признавали вину, клялись в раскаянии, умоляли сохранить жизнь.
Пятаков говорил коротко — несколько минут. Голос был пустым, глаза — мёртвыми. Он уже сдался, уже ушёл. Тело ещё здесь, но человек — там, за гранью.
— Я признаю свою вину. Я заслужил самое суровое наказание. Прошу суд… — голос дрогнул. — Прошу учесть, что я осознал… осознал тяжесть своих преступлений.
Он сел. Конвоиры по бокам — неподвижные, равнодушные.
Радек говорил последним. И говорил долго — почти час.
— Граждане судьи, я стою перед вами как человек, который предал всё, во что верил. Предал партию, предал Родину, предал революцию. Нет оправдания тому, что я сделал…
Он говорил о своём «падении», о «моральном разложении», о том, как «троцкизм разъедает душу». Говорил красиво, литературно — почти как статью писал.
И между строк — напоминал: он сотрудничал. Он помог разоблачить других. Он может быть полезен.
Сергей слушал и думал: хитрая бестия. Даже последнее слово превратил в торг.
Но торг — сработал. Радек будет жить.
Тридцатого января — приговор.
Суд удалился на совещание в девять вечера. Вернулся в три ночи. Шесть часов — рекордно долго для таких процессов.
Сергей не стал ждать — узнал утром, из официального сообщения.
Тринадцать человек — расстрел. Пятаков, Серебряков, Муралов, другие. Приговор привести в исполнение немедленно.
Четверо — тюремное заключение. Радек — десять лет. Сокольников — десять лет. Арнольд — десять лет. Строилов — восемь лет.
Сергей смотрел на список и считал.
Четверо из семнадцати. Четверо, которых не расстреляют.
Радек и Сокольников — его работа. Двое других — видимо, Вышинский проявил инициативу, решил подстраховаться.
Достаточно? Нет. Конечно, нет.
Но лучше, чем ничего.
Первого февраля тела расстрелянных кремировали в Донском монастыре. Прах — в общую могилу, без имён, без памятников.
Сергей не присутствовал. Не мог. Не хотел.
Он сидел в кабинете и читал сводки о реакции. Газеты — восторг, одобрение, требования «уничтожить всех врагов». Западная пресса — шок, недоверие, обвинения в инсценировке.
Правы были и те, и другие. По-своему.
Вечером первого февраля — разговор с Серго.
Орджоникидзе пришёл на дачу без приглашения. Постаревший, сгорбленный. За последний месяц он потерял, казалось, десять лет жизни.
— Пятакова расстреляли, — сказал он, садясь в кресло. — Сегодня утром.
— Я знаю.
— Ты знаешь, — Серго усмехнулся горько. — Ты всегда всё знаешь, Коба. И ничего не делаешь.
— Я делаю что могу.
— Что? Что ты делаешь?
Сергей помолчал.
— Радек жив. Сокольников жив. Это — я.
Серго поднял глаза.
— Радек? Этот… этот приспособленец?
— Да.
— Почему он? Почему не Пятаков?
— Потому что Радека можно было спасти. А Пятакова — нет.
— Не понимаю.
Сергей встал, подошёл к окну. За стеклом — ночь, снег, темнота.
— Система, Серго. Машина. Она работает по своим законам. Если кто-то попал в жернова — выдернуть сложно. Почти невозможно. Но иногда… иногда можно подсунуть другой кусок. Отвлечь, направить в сторону.
— И Радек — это «другой кусок»?
— Радек торговался. Он дал показания на других, помог «раскрыть» заговор. Система получила, что хотела. И в награду — оставила его в живых.