Ежов моргнул.
— Товарищ Сталин, все аресты проведены в соответствии с материалами следствия. Получены показания…
— Я спросил: кто санкционировал?
Пауза.
— Я, товарищ Сталин. По оперативной необходимости.
— По оперативной необходимости, — повторил Сергей. — Напомни мне, Николай Иванович: какой был мой приказ насчёт арестов специалистов?
Ежов побледнел.
— Согласовывать с вами, товарищ Сталин.
— И ты согласовал? Хоть один из этих одиннадцати?
Молчание.
— Нет, товарищ Сталин. Но обстоятельства…
— Какие обстоятельства? — Сергей повысил голос. — Какие, к чёрту, обстоятельства? Павлуновский — заместитель наркома, ключевая фигура в оборонке. Ты хватаешь его без моего ведома?
— Товарищ Сталин, на него есть серьёзные показания…
— Показания! — Сергей встал, прошёлся по кабинету. — Всегда показания. Выбитые, сфабрикованные, высосанные из пальца. Ты думаешь, я не знаю, как это делается?
Ежов молчал. Лицо — белое, неподвижное.
— Принеси материалы по всем одиннадцати. Сегодня. Я посмотрю каждого лично.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— И ещё. До моего решения — никаких новых арестов по наркомату Орджоникидзе. Ни одного. Это понятно?
— Понятно, товарищ Сталин.
— Свободен.
Ежов вышел — быстро, не оглядываясь. Сергей смотрел ему вслед.
Он только что бросил вызов. Открыто, прямо. Ежов понял — и не забудет.
Опасно? Да. Но отступать было нельзя. Если сейчас дать слабину — Ежов сожрёт Серго. А потом — доберётся до других.
Нужно было держать линию.
Материалы принесли к вечеру — одиннадцать папок, одиннадцать судеб.
Сергей читал до глубокой ночи. Протоколы допросов, показания, рапорты. Знакомая картина: признания под давлением, оговоры, домыслы.
Павлуновский Иван Петрович, заместитель наркома. Обвинение: участие в «антисоветской вредительской организации». Доказательства: показания трёх арестованных, которые якобы видели его на «конспиративных встречах». Сами «свидетели» — люди, арестованные по другим делам, готовые подтвердить что угодно, лишь бы прекратить пытки.
Гуревич Семён Яковлевич, начальник главка. Обвинение: шпионаж в пользу Германии. Доказательства: служебная переписка с немецкими инженерами по техническим вопросам — в рамках контрактов на поставку оборудования. Обычная рабочая переписка, превращённая в «шпионские контакты».
И так — по каждому. Натяжки, домыслы, фальсификации.
Сергей откладывал папки одну за другой, делая пометки. К утру картина сложилась.
Из одиннадцати арестованных — ни один не имел реальных доказательств вины. Всё — сфабриковано. Всё — построено на выбитых показаниях.
Вопрос: что делать?
Освободить всех — риск. Ежов взбесится, побежит жаловаться в Политбюро. Начнутся вопросы, подозрения. «Почему Сталин защищает вредителей?»
Оставить в тюрьме — подлость. Эти люди невиновны. По крайней мере — в том, в чём их обвиняют.
Компромисс?
Сергей думал до рассвета. Потом — принял решение.
Девятого февраля он снова вызвал Ежова.
— По твоим материалам, Николай Иванович. Я изучил.
Ежов напрягся.
— Слушаю, товарищ Сталин.
— Четверых — освободить. Павлуновский, Гуревич, ещё двое — вот список. Дела прекратить за недоказанностью.
Ежов взял список. Руки чуть дрожали.
— Товарищ Сталин, это… это ключевые фигуры заговора…
— Это ключевые специалисты, которые нужны стране. Доказательств их вины — нет. Показания арестованных — не доказательство.
— Но они сами признались…
— Под давлением. Ты же знаешь, как это работает, Николай Иванович. Не делай вид, что не знаешь.
Ежов молчал.
— Четверых — освободить, — повторил Сергей. — Остальных — продолжать следствие. Но без физического воздействия. Я хочу понять, есть ли там что-то реальное.
— А если нет?
— Если нет — тоже освободить.
Ежов смотрел на него — не моргая, не отводя глаз. Челюсть стиснута, желваки ходят. Не страх, не покорность. Что-то похожее на ненависть.
— Слушаюсь, товарищ Сталин.
— И ещё. Я хочу видеть еженедельные отчёты по всем арестам. Кто, за что, какие доказательства. Лично мне, каждый понедельник.
— Это… это большой объём работы, товарищ Сталин.
— Справишься. Или найду кого-то, кто справится.
Ежов вздрогнул. Угроза была понятна.
— Справлюсь, товарищ Сталин.
— Хорошо. Свободен.
Вечером девятого февраля — звонок от Серго.
— Коба, Павлуновского отпустили! И Гуревича! Что происходит?
— Я разобрался с их делами. Обвинения не подтвердились.