Пауза.
— Ты… ты это сделал?
— Да.
— Коба… — голос Серго дрогнул. — Спасибо. Я не знаю, как…
— Не благодари. Это моя работа — следить, чтобы невиновных не сажали.
— Но Ежов…
— Ежов делает, что ему говорят. Пока.
— Пока?
Сергей помолчал.
— Серго, послушай меня внимательно. Ежов не успокоится. Он отступил — но не сдался. Будет искать другой подход, другие рычаги. Тебе нужно быть осторожным.
— В каком смысле?
— Во всех. Следи за окружением. Не давай поводов. И если что-то заметишь — звони мне. Сразу.
— Ты думаешь, он полезет напрямую?
— Не знаю. Но исключать не могу.
Серго молчал. Сергей слышал его дыхание — тяжёлое, неровное.
— Коба, я устал. Устал бояться. Каждый день — кого ещё арестуют? Каждую ночь — не придут ли за мной?
— Знаю.
— Как ты это выдерживаешь?
Сергей усмехнулся горько.
— А у меня есть выбор?
— У всех есть выбор, Коба. Всегда есть.
Сергей промолчал. Он понял, о чём говорит Серго. О том выборе, который сделала Надежда Аллилуева в тридцать втором. О пуле, которая решает всё.
— Серго, послушай меня. Ты мне нужен. Живой. Работающий. Страна не справится без твоих заводов. Армия не получит танков и самолётов. Ты понимаешь?
— Понимаю.
— Тогда держись. Ради страны. Ради себя. Ради меня.
Пауза.
— Хорошо, Коба. Буду держаться.
— Вот и правильно. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи.
Щелчок в трубке. Тишина. Сергей слушал гудки, пока линия не оборвалась.
Серго на грани. Это было очевидно. Ещё немного давления — и он сломается. Как Надежда. Как многие другие.
Нельзя допустить.
Следующие дни Сергей провёл в постоянном напряжении.
Он следил за Серго — через Поскрёбышева, через охрану, через общих знакомых. Узнавал, как тот себя чувствует, с кем встречается, о чём говорит.
Серго работал — много, лихорадочно. Ездил по заводам, проводил совещания, требовал, кричал, добивался. Как будто пытался заглушить страх работой.
Но страх никуда не уходил. Сергей видел это в отчётах: Серго плохо спал, почти не ел, срывался на подчинённых. Нервы были на пределе.
Десятого февраля арестовали ещё одного человека из его окружения — начальника секретариата. Несмотря на приказ Сергея.
Он вызвал Ежова немедленно.
— Я же сказал: никаких арестов по наркомату Орджоникидзе без моей санкции.
Ежов стоял навытяжку, бледный.
— Товарищ Сталин, это не мой приказ. Арест санкционировал товарищ Фриновский, по линии контрразведки.
— Фриновский тебе подчиняется.
— Да, но… товарищ Сталин, были срочные оперативные данные. Агент сообщил о готовящейся диверсии…
— Какой агент? Какая диверсия?
Ежов замялся.
— Я… уточню, товарищ Сталин.
— Уточни. И верни человека. Сегодня.
Ежов кивнул — коротко, зло.
Он вернул. К вечеру начальник секретариата был дома — помятый, испуганный, но живой.
Сергей понимал: это не победа. Это — отсрочка. Ежов отступал, но не сдавался. Искал лазейки, использовал подчинённых. Играл в кошки-мышки.
Долго это продолжаться не могло. Что-то должно было случиться.
Двенадцатого февраля Серго пришёл на дачу.
Без звонка, без предупреждения — просто появился вечером. Охрана пропустила — знала, что Орджоникидзе в списке «всегда допускать».
Сергей встретил его в кабинете. Серго выглядел ужасно — серое лицо, мешки под глазами, трясущиеся руки.
— Что случилось?
— Коба… — Серго сел в кресло, тяжело. — Я больше не могу.
— Чего не можешь?
— Всего этого. Арестов, допросов, страха. Каждый день — новое имя. Каждую ночь — жду, когда придут.
— К тебе не придут. Я не позволю.
— Ты не всесилен, Коба. Даже ты.
Сергей молчал. Это было правдой.
— Сегодня арестовали Логинова, — продолжал Серго. — Моего личного секретаря. Человека, который работал со мной десять лет. Знал всё — каждый документ, каждый разговор.
— Я не санкционировал…
— Я знаю. Ежов сделал это сам. Или Фриновский, или кто-то ещё — какая разница? Система работает. Она сильнее тебя, сильнее меня, сильнее всех.
— Серго…
— Подожди. Дай договорить.
Серго встал, прошёлся по комнате. Движения — резкие, нервные.
— Я всю жизнь верил в партию. В революцию. В то, что мы строим новый мир. Справедливый, честный. А что получилось? Страх. Доносы. Люди исчезают по ночам.
Он остановился, посмотрел на Сергея.
— Ты — часть этого, Коба. И я — часть. Мы все виноваты. Все запачкались.
— Я пытаюсь что-то изменить…
— Пытаешься. Вижу. Но этого мало. Капля в море. Система сожрёт и тебя — рано или поздно.